Потомки
Шрифт:
Кажется, сейчас мне полагается испытать бурю эмоций — то ли меня должен сковать леденящий холод, то ли ошпарить нестерпимый жар, однако я не чувствую ничего; в голове вертится только одна мысль: мне сказали то, что я давно знал. Так давно, что уже свыкся с этим. Я вспоминаю о записке на голубой бумаге и громко вздыхаю.
— Она сама тебе сказала? — спрашиваю я. — Или ты их случайно застукала?
— Нет, не совсем. Хотя, в общем, застукала. Почти.
— Расскажи, — прошу я. — Просто расскажи, как все было. Бред какой-то.
Я вылезаю из воды и усаживаюсь на край
Алекс садится рядом. Мы сидим и болтаем в воде ногами.
— Я приехала домой на Рождество, как известно, — говорит Ллекс. — Ну и решила заехать к Бренди. Тогда я ее и увидела — с ним.
— Куда ты поехала? По какой дороге?
— По Кахала-авеню. Я ехала к своей подруге Бренди.
— Ну и что? Ты увидела маму на улице с каким-то мужчиной и решила, что между ними что-то есть?
— Нет, не на улице. Я ехала в Блэк-Пойнт, а они стояли на подъездной дорожке возле дома. Его дома.
— Он живет в Блэк-Пойнте?
— Судя по всему, да, — отвечает она.
— И что они делали?
— Он обнял ее за плечи, и они вошли в дом.
— А потом?
— Потом ничего. Она вошла с ним в дом. Он обнимал ее за талию.
— И что ты сделала?
— Ничего. Поехала к Бренди и рассказала ей все, что видела. Мы об этом весь день говорили.
— А с мамой ты об этом говорила? Почему ты ничего не сказала мне?
— Не знаю. Мне сразу захотелось уехать. Противно было видеть ее рядом с тобой. Мне было жаль тебя, а от нее меня просто трясло. Я вернулась в школу и решила, что все, с меня хватит, больше не хочу ее знать. Она поняла, что я все поняла. Поэтому и отправила меня обратно в школу. — Алекс сжалась в комок, подтянув колени к груди. — Потом я собиралась тебе позвонить и все рассказать, но тут случилась авария, и я передумала. Наверное, решила отложить до тех пор, когда мама вернется домой.
— Прости нас, Алекс. Нехорошо, что ты оказалась втянутой в проблемы взрослых.
— Да ладно, — отвечает она.
— Я не… мы не должны на нее сердиться.
Алекс молчит. Мы смотрим на вертолет, который кружит над одной точкой.
— Какой он? — спрашиваю я.
Алекс пожимает плечами:
— Не знаю.
— А как мама поняла, что ты все знаешь?
— Я ей сама сказала. Сказала, что не могу ее видеть, потому что знаю, чем она занимается. И еще сказала, что пока никому об этом не говорила. В общем, мы здорово поссорились. И я уехала. И все ужасно этому обрадовались.
— Алекс, нам нужно держаться вместе.
Она отворачивается. Она всегда так делает, когда с чем-то согласна.
— Мне нужно знать, кто он, — говорю я.
Алекс спрыгивает в воду. Я за ней — погружаюсь почти до самого дна. Мы так и стоим под водой, слегка поводя руками, чтобы удержаться в вертикальном положении. Волосы Алекс медленно покачиваются у нее за спиной, вокруг тела пляшут солнечные блики. Я достаю ногой до дна. Мы смотрим друг на друга до тех пор, пока из ее рта не вырывается цепочка пузырьков. Алекс отталкивается ногой от дна и всплывает, я тоже.
— Я собираюсь навестить Митчеллов. Поедешь со мной?
— Зачем? — спрашивает она.
— Рассказать о маме и спросить,
— Я хочу дождаться Сида, — говорит она.
Мы вылезаем из бассейна. Наверное, я скверно выгляжу, потому что дочь спрашивает, как я себя чувствую. Мы возвращаемся на кухню, и я подхожу к стойке. С моих шорт на пол капает вода. Скотти зачерпывает ложкой мороженое и накладывает его на крендель. Я смотрю на кончик ее языка, который она высунула от усердия, ковыряясь в картонном стаканчике. Мне хочется плакать. Ллекс трогает меня за руку, и я вздрагиваю, затем заставляю себя улыбнуться, но губы у меня дрожат.
— Я еду к Митчеллам, — снова говорю я.
Входит Эстер, у нее в руках стопка кухонных полотенец. Она смотрит сначала на девочек, потом на меня. Должно быть, я очень бледный. Должно быть, я выгляжу совсем больным, потому что она качает головой и цокает языком. Она укладывает полотенца в шкафчик, что-то шепчет на ухо Алекс и решительно направляется ко мне. Я делаю шаг назад, но она берет в ладони мою голову и прижимает к своей груди. Я в ужасе смотрю на ее грудь, но потом сдаюсь и впервые за все время позволяю себе заплакать, словно только сейчас понял, что происходит с моей женой, и со мной, и со всей нашей семьей. Моя жена никогда уже не вернется домой, моя жена меня не любила, и отныне на меня ложится забота о наших девочках.
15
Я сворачиваю на подъездную дорогу, ведущую к дому Митчеллов. Их сад утопает в зарослях папоротников и чайных кустов. Даже столбики автомобильного навеса не простаивают зря, а служат опорой для виноградной лозы. Алекс посоветовала мне купить Митчеллам пирожных, но подозреваю, что заботилась она прежде всего о себе (вдруг и ей что-нибудь перепадет?): за один присест Алекс может умять целую коробку сладких пончиков маласадас.
Я поднимаюсь на крыльцо, держа под мышкой коробку с пирожными. Мне кажется, что из-за этого у меня какой-то угодливый вид. Митчеллам я не звонил, так что у них не было времени подготовиться к моему визиту и подобрать надлежащие слова.
— Эй, есть кто дома? — спрашиваю я, заглядывая внутрь через сетчатую дверь. Затем вхожу в переднюю и снова кричу: — Это я, Мэтт!
Они спускаются ко мне со второго этажа; у обоих злые и красные лица. Марк и Каи Митчелл — наши друзья. Правда, они скорее друзья Джоани, чем мои. На Марке только пижамные штаны, что, по-видимому, его смущает. Вид у них такой, словно они только что занимались сексом, хотя вряд ли. Супружеские пары не занимаются сексом по утрам — в этом я абсолютно уверен.
— Вы еще спали? Простите.
Каи небрежно машет рукой:
— Ничего, все в порядке. Мы просто ссорились. Заходи, садись. Хочешь кофе?
— Хочу, — говорю я. — Вот пирожные принес.
Я ставлю свое подношение на кухонный стол, но Марк демонстративно гремит коробкой с хлопьями.
— Цельные злаки, — поясняет он.
— А, ну да.
Они садятся за стол и принимаются за свои цельные злаки, кофе и витамины. Фарфоровый кувшинчик в виде коровы наполнен пятьдесят на пятьдесят смесью молока и сливок, и я подливаю ее себе в чашку.