Потомки
Шрифт:
— Ну что ж. — Доктор выпрямляется. — Как вам известно, до недавнего времени состояние больной было стабильным, однако на этой неделе ей стало хуже. В нашей практике случается, что умирающему внезапно становится лучше и он идет ка поправку, а бывает и наоборот — показатели хорошие, а выздоровления нет, но в вашем случае мы… мы…
— Скотти, мне нужно поговорить с доктором Джонстоном. Выйди, пожалуйста.
— Нет, — отвечает она.
— В общем, нужно подождать. Может быть, позднее станет ясно, сколько она еще продержится… в этом состоянии, — говорит доктор.
—
— Хорошо, что пациент, находящийся в состоянии комы, не умер в первые семь-десять дней после травмы мозга. В этом случае можно надеяться на выздоровление, пусть и длительное, но, видите ли…
— Мама пролежала в больнице гораздо дольше! Дольше семи дней!
— Скотти, дело не в этом. — говорю я.
— Возможно, она и выживет, но это будет неполноценная жизнь, — говорит доктор.
— Она не будет такой, как прежде, — говорю я и смотрю на доктора, надеясь на его поддержку. — Она больше не сможет гонять на мотоциклах. И катерах.
— Ну и что, зато не попадет в аварию, — говорит Скотти.
— Все, дружок, хватит. Пошли-ка на пляж.
Я смотрю на доктора Джонстона, на его лохматые брови, на покрытые пятнами узловатые руки. Я вспоминаю Ханалеи, где наши семьи собирались на Рождество в старинном плантаторском доме, со скрипучими полами, тусклым освещением, антимоскитными сетками и привидениями. Доктор Джонстон практически не снимал тогда ковбойскую шляпу, наполовину закрывавшую его лицо, и дни напролет либо сидел с удочкой на берегу, либо бренчал на гитаре, и это притягивало к доктору нас, детей, потому что рядом с ним нам было спокойно. Мой отец, когда хотел порыбачить, уходил далеко в море. Один раз он поймал марлина. Острая, похожая на меч морда марлина с немым укором была задрана вверх. Но чаще отец привозил тунца, и тогда мужчины дружно гремели на кухне посудой, колдуя над соусами и поддерживая температуру в гриле.
Иногда я спрашиваю себя, помнит ли доктор те времена и меня, мальчишку, который, открыв рот, смотрел, как он пощипывает струны гитары? Наверное, нет.
Наверное, теперь все это кажется ему таким далеким. Впервые мы встретились, когда мне был час от роду и я был красный и мокрый.
Доктор что-то записывает в истории болезни. Меня охватывает жгучее желание прижаться к нему и сказать, что я не знаю, что делать, и попросить о помощи. Я хочу, чтобы он прямо сказал, что меня ждет. Чтобы сыграл мне на гитаре. Чтобы забрал меня отсюда.
— Значит, с мамой все нормально, — говорит Скотти.
Доктор Джонстон молчит, а я так и не понял, что происходит. Ясно одно: с моей женой что-то не так. Скотти собирает вещи, и, когда она поворачивается к нам спиной, доктор берет меня за плечо. Меня пугает страдальческое выражение его лица.
— Ты не мог бы зайти ко мне в другой раз? — спрашивает он. — Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.
— Хорошо.
Доктор выходит в коридор, и в дверях я вижу его профиль, решительный и немного сердитый.
— На пляж! — объявляет Скотти, выходя из палаты.
Она даже не взглянула на мать. Я молча прошу прощения у жены за то, что оставляю ее здесь, за
10
Кусты возле спортивного клуба скрыты под прислоненными к ним досками для серфинга. Недавно дул сильный южный ветер, но волны уже улеглись. По песчаной дорожке мы проходим в столовую на открытой террасе с коралловыми колоннами и вентиляторами под потолком. Этот клуб сто лет назад основал дедушка моего кузена, большой любитель водного спорта. За десять долларов в месяц взял в аренду кусок пляжа, принадлежавшего королеве. В холле, рядом с портретом герцога Каханамоку, висит табличка с надписью: «ЗДЕСЬ ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ СЛИТЬСЯ С СОЛНЦЕМ. МОРЕМ И ПЕСКОМ. ЗДЕСЬ ЦАРИТ ИСТИННАЯ ДРУЖБА И ИСТИННЫЙ ДУХ АЛОХА. ТОЛЬКО ЗДЕСЬ МОЖНО ЗАНЯТЬСЯ НАСТОЯЩИМ ГАВАЙСКИМ СПОРТОМ». В наши дни возможность слиться с морем, солнцем и песком здесь получает тот, кто в состоянии платить минимум пятнадцать тысяч долларов в месяц, а также согласен пройти проверку, в ходе которой отсеивается нежелательная публика. Когда отца одной из подружек Скотти отказались принять в члены клуба, мне пришлось объяснять это дочери. Члены правления заподозрили его в связях с якудза. Скотти меня не поняла.
— Сомнительное происхождение? — спросила она. — Он как бы пекинес, да?
Мы все терпеть не можем этих собачек.
— Ну да. Вроде того. Нет. В общем, это неинтересно, детка.
Говоря по совести, отец ее подруги мне нравился. Спокойный, сдержанный. Большинство моих знакомых рта не дают раскрыть, а этот, как правило, ограничивался несколькими словами. Мне всегда было приятно с ним поболтать. Слухи о том, что он связан с японской мафией, сделали его в моих глазах еще более привлекательным. Ну кто не хочет иметь своего человека в мафии?
Я веду Скотти мимо больших открытых окон с деревянными жалюзи. Она поднимается по ступенькам и проходит в столовую, где почти никого нет. Все ушли заниматься старым добрым гавайским спортом или современным, новомодным гавайским спортом. Кстати, этот клуб считается родоначальником пляжного волейбола, и над всеми площадками взлетают мячи, то и дело опускаясь на головы мирно загорающей публики.
— Мы не уйдем, пока со мной не случится что-нибудь смешное, грустное или ужасное, — заявляет Скотти.
— Я с тебя глаз не спущу.
— Не-ет!
— Да-а-а. Я не буду тебе мешать, а ты, будь любезна, играй где-нибудь поблизости.
— Так нечестно. Это неинтересно, — говорит Скотти, оглядываясь по сторонам.
— А ты представь себе, что меня нет, — говорю я. — Хватит, Скотти, это не обсуждается! К тому же все твои приятели все равно в школе.
Вернуть бы ее в школу. Мне нужно работать, ей — учиться. Не знаю, зачем я притащил ее сюда, а теперь не отпускаю ни на шаг.