Потомки скифов
Шрифт:
Рассказ вещуна закончился. Он произвел на слушателей огромное впечатление — об этом можно было судить по возбужденным лицам скифов, по шуму, который прокатился в толпе. Археолог нагнулся к Ивану Семеновичу:
— Вы были совершенно правы, дорогой мой, — сказал он озабоченно. — Старый мошенник ловко использовал историю в своих интересах!
— Какую историю? — спросил геолог.
— Скил — личность историческая. Он действительно был убит скифами. Его обвиняли в том, что он являлся ставленником… Ну, агентом, что ли, грековколонизаторов. Скил жестоко
— Значит, Дорбатай ничего не выдумал? — воскликнула Лида.
— В основе его рассказа лежат подлинные исторические события, описанные древними историками, — ответил Дмитрий Борисович. — Но Дорбатай повернул дело так, чтобы настроить скифов против нас и Сколота. Хитро придумал!
— И вполне достиг своей цели, — мрачно добавил Иван Семенович. — Разве вы не видите, что здесь творится? Скифская знать уже не держится отдельной кучкой, как до сих пор, а смешалась с простыми воинами. Э-э, да они явно подстрекают их!..
Действительно, группа знатных скифов будто растаяла среди воинов и охотников. А может быть, ктото из них плел свою паутину и среди простых скифов, так как отовсюду были уже слышны угрожающие выкрики, отовсюду враждебные глаза смотрели на четырех чужеземцев. Не могло быть никакого сомнения в том, что Дорбатай разыгрывал и разыгрывает вместе с заговорщиками заранее обдуманную игру…
Тем временем Дорбатай повернулся снова к Сколоту и поклонился ему, словно в его рассказе и не было никакого намека на вражду со старым вождем. По обычаю Сколот должен был наградить рассказчика почетной чашей оксюгалы. И Дорбатай ожидал выполнения обычая.
Неохотно Сколот протянул золотую чашу с оксюгалой вещуну. Священный старинный обычай требовал выполнения!
Но, к удивлению вождя, Дорбатай не взял чаши. Он отрицательно покачал головой, еще раз почтительно склонился перед Сколотом и сказал:
— Прославленный и мудрый брат мой Сколот помнит, что черный ворон пролетел между нами. Я не хотел этого, и мудрый Сколот тоже не хотел. Но черный ворон пролетел. Он задел своими крыльями наши души. Мы смотрим друг на друга не так, как смотрели раньше. Я не могу больше терпеть этого! И я хочу сказать: забудем, о мудрый брат мой Сколот, о прошлом! Я хочу раз и навсегда забыть об этом вороне. Забудь о нем и ты! Налей и себе в чашу оксюгалы, мы выпьем вместе и утопим воспоминания о черном вороне. И пусть он никогда больше не пролетит между нами!
Этот сердечный, глубоко дружественный тон резко отличался от того, каким Дорбатай вел свой прежний рассказ, и это сбивало с толку. Было похоже, что старый вещун действительно пришел сюда для того, чтобы помириться со Сколотом! Если это было всего лишь притворство, то надо было признать, что Дорбатай — прекрасный актер. В голосе его было столько искренности, столько глубокой печали, он говорил так проникновенно, что нельзя было не верить ему! Не удивительно, что скифы восторженно встретили слова вещуна.
— Послушайте, может, он и в самом деле хочет мира? — заколебавшись,
— Только не с нами, — решительно отрезал Артем.
— Наполни же свою чашу, о Сколот, — повторил Дорбатай. — Перед лицом всех отважных воинов и охотников, перед лицом всех присутствующих здесь, перед лицом небес и богов я хочу положить конец прошлому и никогда больше не возвращаться к нему. Я принес тебе в подарок священное изображение совы — мудрейшей птицы. Пусть отныне мудрость руководит нами и скрепит нашу дружбу. Налей же свою чашу, о брат мой Сколот!
Снова одобрительные возгласы пронеслись над площадью. Дорбатай умело вел свою игру! Каковы бы ни были его тайные намерения, что бы ни прятал он в глубине своего злобного сердца, после таких искренних и проникновенных слов ему невозможно было отказать. Если Сколот даже не верил Дорбатаю, уклониться от его приглашения он не мог. Он дал знак слуге, и тот налил оксюгалу во вторую чашу. Дорбатай снял со своего посоха золотую фигурку совы и протянул ее Сколоту:
— Пускай это священное изображение всегда напоминает тебе, мудрый и отважный брат мой Сколот, о любви к тебе всех охотников, всех воинов, всех скотоводов, всех вещунов. И о моей любви к тебе тоже. Прими этот подарок!
Вдруг нога старика задела ковер, он покачнулся и выронил фигурку совы; она упала в чашу Сколота. Дорбатай всплеснул руками:
— Прости мне мою неосторожность, Сколот! Однако в этом тоже видна воля богов. Значит, они благословляют мой дар, раз ему суждено было окунуться в чашу мира. Осушим же наши кубки, и пусть ничто больше не омрачит нашей дружбы, которую благословляют небеса!
Сотни глаз впились в Сколота и Дорбатая. В глубоком молчании поднесли они к устам свои чаши и залпом осушили их. Скифы радостно приветствовали примирение братьев. Правда, вызывало удивление, что громче всех выражали свою радость знатные скифы. Им-то что было радоваться? Ведь именно они всегда первые раздували и поддерживали вражду между братьями.
Дорбатай внимательно следил за тем, как Сколот взял со дна пустой чаши изображение совы и принялся разглядывать его. Вещун смотрел на вождя пытливо, не сводя глаз. Что-то хищное промелькнуло в выражении его сухого жестокого лица. Затем он перевел взгляд на Гартака, и усмешка искривила его губы под свисающими седыми усами.
— Смотрите, Гартак дрожит, точно его бьет лихорадка! — воскликнул удивленный Артем.
— Испугался чего-то, что ли? — заметила Лида, пораженная видом Гартака.
Действительно, с сыном вождя творилось что-то неладное. Лицо его побледнело, он нервно сжимал руки, дергал головой, словно отгоняя назойливую муху. Дорбатай смерил его презрительным взглядом. Кое-как Гартак овладел собою. Дорбатай снова обратился к Сколоту:
— Доволен ли ты, о брат мой, подарком? Не слишком ли он скромен для тебя, великого и мудрого вождя?
Сколот недоверчиво поглядел на вещуна.
— Доволен… если только он сделан от чистого сердца…
Дорбатай сухо засмеялся.