Потомки Нэнуни

Янковский Валерий Юрьевич

Обе стороны сразу почувствовали себя неуютно: встреча произошла неожиданно, нас оказалось поровну, по четверо с каждой, но оружие у нас в руках, наготове…

Одним словом, встретились без обычного на Востоке радушия и гостеприимства; но не пустить на ночь забредших людей закон тайги не разрешает, а нам повернуть было просто некуда.

— Что будем делать? — Володя в момент раздумий всегда теребил свой мощный нос. Я ответил вполголоса:

— Придется, брат, ночевать, только быть начеку.

Мы развьючили лошадь, укрыли попоной, а сами с котомками

и ружьями в руках один за другим нырнули в низкую дверь. Зимовье оказалось не на четверых, а человек на пятнадцать, но, на наше счастье, основная шайка ушла на дело, оставив две пары дозорных. А эти проспали и, заметив нас в последний момент, хоть и успели спрятать винтовки, чтобы выдать себя за промысловиков, впопыхах не прибрали подсумков и рассыпанных на подоконнике маузерных патронов. Позднее, украдкой, они замели и эти следы, а мы сделали вид, что ничего не заметили.

Зимняя фанза-барак, в котором мы оказались, срубленный из лиственничных бревен, был низок и темен. Всего одна дверь и маленькое оконце. Прямо от двери во всю длину — утрамбованный земляной пол, по правую руку нары. Какие-то полки и вешалки терялись в тени закопченных стен в дальнем углу длинной постройки.

Валентин чувствовал себя совсем скверно, поэтому первым делом спросили разрешения прилечь. Хозяева указали на дальнюю часть свободных нар. Сбросив обувь, он лег и тихо застонал. Несколько лет назад товарищ был тяжело ранен хунхузской пулей. Во время перестрелки в положении лежа пуля вошла ему в ямку около правой ключицы, прошила легкое и вышла в левый бок, раздробив два нижних ребра. Отличный гимнаст и очень здоровый от природы донской казак чудом выжил, но стал побаливать. И, видимо простудившись, сегодня почувствовал себя плохо. Однако сейчас, довольные уже тем, что он лежит не на улице, мы сунули ему таблетку аспирина, прикрыли верхней одеждой и занялись хозяйственными делами.

Мы с Володей втащили мешки, распаковали провизию. Иван Кузьмич развел в топке кана огонь, повесил котелок и чайник. Скоро немудрящий ужин был готов, мы расселись на кромке нар, пригласив, по восточному обычаю, хозяев. Но те вежливо отказались:

— Чила, чила. — Уже поели…

Свободно по-китайски говорил один Кузьмич. Мы из предосторожности просили его объясняться, как и все, ломано и примитивно: хотелось послушать, о чем хунхузы будут говорить между собой. В самом деле, определив уровень наших познаний, хозяева завели оживленный разговор. Прислушавшись, Кузьмич вполголоса перевел:

— Ждут возвращения своих; волнуются, как бы чего не вышло…

— Ага, слушай дальше внимательно, но сам помалкивай, — шепнул я.

Однако вскоре, по простоте душевной, Иван Кузьмич откликнулся на какую-то реплику, и наша конспирация оказалась раскрытой. Хозяева поняли, что сболтнули лишнее, и замолчали, что еще сильнее накалило обстановку.

Поужинав, начали потихоньку договариваться, где кому лечь. Никому не улыбалось оказаться рядом с подозрительным соседом: если они решат напасть на спящих, то первый с краю неизменно окажется и первым по счету…

Однако

больной Валентин сам выбрал это место. Сказал, что боль не даст ему заснуть, он будет сторожить. Иван Кузьмич проворчал, что на нары вообще не ляжет, там душно; нагородил из дров возле двери подобие топчана, что-то подстелил, чем-то укрылся и, положив под бок своего Эса, в одно мгновение беспечно захрапел богатырским сном.

Мы легли все рядом, не раздеваясь, положив винтовки под бок, в таком порядке: Валентин, я, Володя. Долго не спали, стараясь незаметно наблюдать за соседями. А те не ложились. Усевшись в кружок в двух метрах от нас, о чем-то перешептывались, прислушивались, часто оборачивались к двери. Кого-то поджидали. И лишь около полуночи, видимо, успокоились. Двое, полулежа, засопели опийными трубками. Вторая пара долго клевала носами, потом, пошептавшись, принялась за непонятные приготовления.

В пиалу налили воды, опустили небольшие темные шарики, размешали. Жидкость окрасилась в буро-коричневый цвет. Из грязного свертка появился почерневший от старости шприц с такими же старыми большими иглами. Хунхузы скинули куртки, оставшись голыми до пояса. Отталкивающими были их худые желтые тела при свете маленькой керосиновой лампы в облаках сизого опийного дыма. Я содрогнулся, глядя, как они с усилием всаживали тупую иглу в почерневшие выше, локтя руки и медленно вводили друг другу заряд опийной жидкости.

Зато как они преобразились через несколько минут! Глаза вспыхнули, засверкали, жесты стали энергичными, разговор оживленным. Это были совсем другие люди, готовые, казалось, на что угодно, — такая резкая перемена на глазах! И тут до сознания стало доходить, почему этих людей оставляют в зимовье в качестве сторожей: втянувшиеся наркоманы просто непригодны в дальнем походе.

Валентин стонал и ворочался. Я пытался не спать, но морозный день и утомительная ходьба по глубокому снегу взяли наконец свое: вдруг как провалился куда-то…

Сколько спал — не знаю, но проснулся от толчка, приподнял голову. Взволнованный, красный от жара Валентин сидел рядом и шептал скороговоркой:

— Вставай, кажется, Володьку убили! Он уже давно вышел на улицу и не возвращался. А сейчас я услышал за дверью звук упавшего тела: наверное, зарубили топором, чтобы без шума, по одному…

Я прыгнул с нар, винтовка в руках. Володино место было пусто! Что я собирался делать? Кажется, хотел метнуться во двор, но тут же сверкнула другая мысль: перестрелять сейчас же всех этих на нарах!

Эта борьба с самим собой длилась несколько долгих мгновений, как вдруг… скрипнула дверь, и у порога, в клубах ворвавшегося морозного воздуха, появился очень бледный… сам Андрианов!

«Не добили, — ожил», — мелькнуло в сознании. А он, держась за косяк, едва слышно прохрипел:

— О, чегт! Я, кажется, совсем одугел от опийного дыма. Стгашно замутило. Вышел во двог, подышал, подышал свежим воздухом и — хлоп! Упал, как чугка, сильно удагился, а встать не могу. Потом почувствовал, что замегзаю, едва поднялся…