Потерявшая сердце
Шрифт:
Екатерина Петровна вбежала в комнату Коршуна в пеньюаре, с распущенными волосами и замерла в ужасе. Граф стоял перед алтарем, все еще направив пистолет на распятого Христа. Она бросилась перед мужем на колени:
— Не смей стрелять!
Он опустил пистолет и тихо спросил по-французски:
— Что это значит, Кати? Ты переменила веру?
— Нет смысла больше скрываться от тебя, — гордо сказала женщина, поднимаясь с колен. — Это случилось уже семь лет назад. Я и Софи обратила в истинную веру… и хочу, чтобы ты и дети…
Екатерина Петровна вдруг утратила свой апломб и начала заикаться, видя, какое
— Ты совершила подлость! — произнес он и, развернувшись, вышел из комнаты.
Графиня осталась стоять возле алтаря, молитвенно сжав руки, не сводя глаз с Христа. Где-то в глубине дома прогремел выстрел, но не один мускул не дрогнул на ее желтом, вытянутом лице. Вскоре явилась мадам Бекар с доносом, что граф разрядил пистолет в потолок своего кабинета.
На другой же день по Москве поползли слухи, что жена и дочь Ростопчина изменили православной вере. Проболтались слуги, увидевшие в ту ночь много лишнего, но губернатор был далек от мысли кого-то наказывать. Он знал, что его репутацию уже ничто не спасет.
Глава четырнадцатая
Драка, дуэль и шахматная партия
— Стешка, ты с ума сошла! — кричала на подругу полька. — Кого ты хочешь подловить на улице в такой дождь?! Чахотку?!
— Нет, саму смерть! Чахотка у меня уже есть, — с горькой усмешкой отвечала девушка. — Я сдохнуть мечтаю, Терезка, вот и мокну…
Гаванские улицы поливал частый ливень, с залива безостановочно дул сильный холодный ветер. Из-за низко нависших бурых туч в полдень было так же темно, как перед рассветом. Не распогодилось и к вечеру. Проститутки, всегда слонявшиеся возле трактира, попрятались от дождя, где смогли. Добродетельный кабатчик наотрез запрещал девицам приставать к клиентам в помещении и требовал, чтобы они что-то заказывали, когда приходят поодиночке. Так что в трактире укрылись лишь те, кто мог спросить кружку пива или чайник чая. Безденежные поплелись домой, не надеясь на улов в такую мерзкую погоду. Под дождем осталась стоять одна Стешка, безумные выходки которой давно никого не удивляли.
— Брось дурака валять, — не отставала от нее Тереза, подпрыгивая на крыльце трактира под куцым навесом. — Вот завтра сляжешь, и будем мы с Лушкой ходить за тобой, Федоре платить за лекарства из последних денег…
— А вы не ходите за мной, — отрезала Степанида, — и Федоры мне вашей не надо, и ее паршивых лекарств… Все одно — помру как собака, и слова доброго никто обо мне не скажет…
— Ну, это ты зря! — вздохнула полька. — Вспомни хотя бы, как ты помогла той дворяночке брата найти! Ну и благодарила она тебя, чуть руки не целовала! А ведь благородная барышня!
— Да, помню… — Измученное, озябшее Стешкино лицо озарила улыбка. — Интересно, где-то она сейчас?
— Ничего интересного, — поежилась Тереза, с тоской глядя на дождь. — В остроге сидит, а брат ее — в Сибири пропал, на каторге.
— В остроге?! — округлив зеленые кошачьи глаза, воскликнула Стешка. — Как она туда угодила?! Почему ты мне раньше не сказала?!
— А должна была? — прищурилась полька. Почуяв горячий интерес собеседницы, она решила на нем
Немного подумав, Степанида медленно взошла на крыльцо трактира. Из сеней на второй этаж вела крутая, почти отвесная лестница. По ней можно было взобраться в комнату, устроенную в светелке над трактирной кухней. Это жилье и снимали в складчину проститутки. В голодные дни запахи кушаний, проникавшие сюда, сводили женщин с ума. В тесной комнатушке едва умещались три кровати и колченогий столик. За отсутствием шкафа немногочисленные платья приходилось развешивать по стенам, цепляя на вбитые тут и там гвозди. В сумерках эти тряпки приобретали жуткое сходство с телами повешенных женщин, и часто бывало, что отчаявшаяся проститутка устремляла на них мрачный взгляд, полный тех мыслей, о которых редко говорят вслух. Впрочем, комната не была чужда и украшений. Над кроватью Терезы, к примеру, висел литографированный пейзаж ее родного Лодзя, мрачного, черного города ткацких мануфактур. Над кроватью Стешки красовалась вполне приличная гравюра «Мадонны с младенцем» великого Леонардо — чей-то подарок. Изголовье Лушкиной кровати не украшало ничего, кроме толстой, многослойной паутины. Окно светелки выходило на грязный трактирный двор, провонявший прокисшими отбросами так, что даже в мороз невозможно было открыть форточки, не учуяв этого изысканного аромата. По этой причине оно всегда было завешено старым широким капотом, служившим одновременно шторой и полотенцем.
Войдя в комнату, женщины обнаружили там храпящую Лушку в обнимку с бутылкой рома. То был подарок от нового кавалера, одноногого шведского боцмана, который успешно заменил ей датского шкипера и при каждой новой встрече одаривал подругу заморскими напитками. Тереза взяла из рук Лушки недопитую бутылку. Чухонка громко зачавкала во сне и перевернулась на другой бок. Полька, презрительно усмехнувшись, разлила остаток рома в два стакана. Выпив, Степанида зашлась в кашле, закрывая рот платком, на котором тут же выступили красные пятна. Старая Федора сказала ей на днях, что если она и дальше будет отвергать ее снадобья, то не протянет более месяца.
Тереза первым делом сняла с подружки мокрую одежду и повесила сушиться на стену. Потом уложила Стешку в кровать, накрыла ватным одеялом и, усевшись у нее в ногах, принялась рассказывать о своих тюремных приключениях, мелкими глотками потягивая из стакана ром. Степанида слушала с закрытыми глазами и ни разу не оборвала ее, так что могло показаться, будто она спит. И только когда полька умолкла, Стешка спросила:
— Сколько барышне Елене осталось носить?
— В ноябре должна разродиться, — отвечала та. — Всего месяц остался с небольшим.
— А когда Пантелеймон Сидорович положит ее в лазарет?
К тюремному доктору все проститутки относились с почтением, потому что старик был всегда обходителен с женщинами, невзирая на их социальный статус.
— Уже положил.
— Если она родит в тюрьме в ноябре месяце, у ребенка нет никаких шансов выжить, — пробормотала Стешка. — Не сбережет она его, застудит! В тюрьме, как и в этой проклятой конуре, из каждого угла холодом тянет!
Это она произнесла с ненавистью, рычащим голосом и вновь закрыла глаза. Тереза увидела, как под ее длинными ресницами закипают слезы.