Потерять и обрести
Шрифт:
Кашу ведь варили на воде! На той самой, которую она отравила. Не забыл ли об этом Тарр? Каролина отодвинула от себя поднос. Об этом она не подумала. Пока она на корабле, она не возьмет ничего в рот, кроме крошечного сухарика и пары фиников, которые ей принесли.
Она медленно жевала сухой сухарь, оставив финики про запас. Ее мучила жажда, но она не отваживалась прокрасться в свой тайник и попить из своих запасов. Каролина опустилась опять на свое ложе. Несмотря на жару, царящую в каюте, Каролина натянула до подбородка одеяло. Лежа лицом к стене, она сказала себе, что и эти дни минуют.
Ей показалось, что она вновь
Каролина не шелохнулась, когда метис снова пришел с подносом и наклонился над ее ложем. Она не хотела ничего ни видеть, ни слышать. Ей надо было забыть свой голод… и свои мысли.
Но голод опять вернулся. Каждый раз, когда один из метисов приносил еду, он становился все мучительнее. Это были одни и те же блюда, и все же день ото дня они казались Каролине все заманчивее. Бывали моменты, когда она боялась, что не сможет больше совладать с собой, когда жгучая пустота в желудке всевозможными хитростями и уловками пыталась отключить сознание. Но она лишь брала сухарь, разламывала его дрожащими руками, медленно жевала финики и обгладывала четвертушку лимона.
Каждый день походил на предыдущий. Каролина не делала отметок. Она не желала знать, когда кончался один день и начинался другой. Она не думала о том, чтобы помыться или причесаться.
Свернувшись калачиком, как больной зверь, она лежала и дремала. Яркий свет, отраженный зеркальной поверхностью моря, как волны, раздражающе рябящий в глазах и проникающий через стены каюты, опустошал ее. Но самой страшной пыткой были мысли, бесцельное ожидание, что что-то наконец произойдет.
Корабль летел вперед все с той же скоростью. Вечер за вечером, когда на палубе зажигались фонари и их отражение, подобно пылающим крыльям, вдруг выросшим у корабля, прыгало по волнам, до нее доносилось пение, странные, чужие мелодии.
Ничто не менялось в жизни на корабле, звуки, заменившие ей часы в плену, одинаково сменяли друг друга. Каролина при каждом посещении своей каюты слугами с тревогой и надеждой всматривалась в лица метисов – не стали ли они бледнее, не горят ли их глаза лихорадочным блеском? Может быть, доза яда оказалась все же чересчур мала? Или он перестал действовать от долгого хранения? Может, он и не растворился в воде, а лишь осел на дно?
А что, если все было напрасно, опасность, которой она себя подвергала, голод? Если ее мечта об освобождении была только иллюзией, которой она все это время обманывала себя?
Наконец ее надежда получила новый импульс. Прошло уже дней восемь. Она мечтала о том часе, когда ей принесут ужин. Она уже почти решилась сдаться и наброситься на пищу, выпить разведенное вино. В это утро она выпила последние капли из своего бурдюка.
Она прислушивалась с бьющимся сердцем. Она уже различала своих стражей по походке, но на этот раз к двери приблизился кто-то другой. Дверь открылась. Вошел тщедушный индеец. Он был одет не как все матросы, а в темно-синий лакейский костюм с красной шелковой жилеткой.
Когда поднос очутился на столе, Каролина сразу увидела, что кружка с разведенным вином и миска с кашей отсутствовали. На жестяной тарелке лежали только кусок копченой рыбы, два сухаря, половинка лимона и четыре финика.
– Сегодня
Индеец непонимающе посмотрел на нее и пожал плечами. Каролина жестом изобразила питье. Индеец покачал головой. На его лице проступил ужас. Он что-то пробормотал на своем языке и прижал руки к животу.
– Вода – плохая? – по слогам спросила Каролина.
Он кивнул и поспешил прочь. Каролина бросилась на лежанку. Она должна была бы радоваться, испытывать триумф. Но этим чувствам не было места в ней. Может, если бы это случилось раньше… Теперь же мера страданий, которые пришлось перенести, была слишком вешка. Она не испытывала ничего, кроме опустошенности, которая наступает, когда уходит слишком сильное напряжение. Даже голод и жажда, только что еще мучившие ее, уступили место серой апатии.
Каролина лежала, глядя в пустоту перед собой; ее мысли и чувства терялись, не успев родиться, бесцельно блуждая в сознании. Лишь мысль о Тарре встряхнула ее. Она должна что-то предпринять, если не для себя, то хотя бы для него. Как должен был страдать от голода этот великан!
Она выпрямилась на кровати, пододвинула к себе стол, содрала с рыбы золотистую кожицу, соскребла коричневатый жир с внутренней стороны и намазала его на сухарь. Потом отделила мясо от костей и выжала на него лимон. Не спеша поела. Неторопливо дождалась, когда индеец снова унесет поднос. Как только на корабле все стихнет, она принесет воды из последней бочки.
Каролина отодвинула занавеску на иллюминаторе. На палубе горели фонари, длинные снопы света отражались в темном зеркале воды. Горело меньше огней, чем обычно. Волны набегали более лениво, чем обычно. Корабль шел медленнее, чем обычно. «Не все паруса задействованы», – подумала она, и в ней проснулось что-то вроде радости. Но усталость была сильнее. Пару раз она поймала себя на том, что ее глаза слипались, – ее воля, такая же изможденная, как и тело, не могла больше противиться сладкому насилию сна. Ее последней мыслью было: «Вода, я должна ее принести… вода».
14
Она думала, что прошло не больше получаса, но блеклый свет, наполнявший каюту, сказал ей, что новый день уже близко. Палубные фонари были погашены. Море и небо начинали медленно отделяться друг от друга. Каролина прощала всю ночь, единственную защитницу ее замысла. Тем не менее она должна рискнуть! Еще один длинный день без воды, длинный вечер – эта перспектива была такой ужасной, что на ее фоне бледнела любая опасность.
Прошла целая вечность, пока она отвинтила болты ручки и открыла замок, и она заметила, сколько сил потеряла. С пустым бурдюком в руках Каролина поспешила к перегородке Чарльза Тарра. Как и в первый раз, он сидел скрючившись на соломенном тюфяке. Он не двигался, и на миг она испугалась, что он мертв.
Она тихо позвала его по имени, потрогала кончиками пальцев за плечо. Наконец он ожил. Открыл глаза, и тут же сон спал с него.
– Как хорошо, что вы пришли. – Он протянул ей пустой бурдюк. Его запястья стали тоньше, но цепей на них не было. Лишь широкие черные затворы еще обхватывали суставы. Он улыбнулся.
–Теперь на очереди ноги. Дело продвигается медленно, но человеку, в конце концов, нужно какое-нибудь занятие. А у меня такое ощущение, что руки и ноги мне скоро понадобятся. У них недостаточно людей. Они делают от силы три узла.