Потерянный экипаж

Прибытков Владимир Сергеевич

На пороге вытянулась долговязая фигура адъютанта.

— Давайте штурмана Телкина, — сказал Вольф.

Он вернулся к столу и опустился в кресло.

Голова и кисть правой руки пленного были аккуратно перевязаны ослепительно белыми бинтами, на ногах штурмана уже были унты, из-под левого обшлага комбинезона виднелся металлический ободок часов.

— Ну вот! Теперь вы совсем иначе выглядите! — воскликнул Вольф. — Совсем иначе!

Пленный не отвечал,

глядя куда-то в угол, поверх головы майора.

Вольф повертел в пальцах граненый карандашик.

— Может быть, присядете, господин лейтенант? — сказал Вольф, внимательно следя, как пленный берет стул, размашисто подвигает к самому столу и плюхается на сиденье.

— А ведь нехорошо, герр майор! — сказал пленный, смотря на Вольфа.

— Что вы имеете в виду, лейтенант?

— Письма чужие читать нехорошо.

Вольф откинулся на спинку кресла, покачал головой:

— Вы не учитываете специфики моей профессии.

— Мне до вашей профессии дела нет!

— Ну как так — «дела нет»! Вы же у меня в гостях находитесь… Кстати, вас нактэрмили?

— Куском хлеба купить хотите? — спросил пленный.

— Приберегите сильные выражения, Телкин! Я полагал, что вы просто сочтете нужным поблагодарить за завтрак. У культурных людей так принято.

— Считайте, что я некультурный.

— Не могу так считать. Вы летчик, офицер, а офицеры всегда были и будут носителями высшей культуры, лейтенант.

Пленный промолчал, только криво улыбнулся. Майор Вольф развел руками, положил ладони на стол.

— Боже мой! Когда вы поймете, что попали не к зверям, не к насильникам и убийцам, а к людям, Телкин?

— Верните письма! — сказал пленный. — Раз вы такой заботливый и культурный, верните письма!

— Верну, — сказал майор Вольф. — Вы, кстати, женаты?

— До этого вам нет дела!

— Опять ошибаетесь, лейтенант. Опять не учитываете моей профессии.

— Чужие письма читать — профессия?

— И чужие письма читать и досконально изучать семейные обстоятельства всех новых знакомых.

— Грязная у вас профессия, выходит!

Майор Вольф улыбался. «Главное, что ты заговорил, милейший! — думал майор. — Ты заговорил, и это главное!»

— Ну, почему же грязная? — спросил он. — Профессия как профессия.

— Сволочная!

— Ах, вы имеете в виду нарушение некоторых моральных норм? Так это пустяки, Телкин! Уверяю вас! Всякий человек немножечко грешен, не так ли? Ну, там — измена жене, лишняя рюмочка, забытый должок, лесть… Со всеми случается, не правда ли?

— Со мной не случалось.

— Молоды вы очень. Двадцать лет! Разве это возраст? Вы еще и жить не начинали, Телкин. Поэтому и смогите на все сквозь розовые очки. Но вы не станете меня уверять, будто все ваши друзья и начальники ангелы

во плоти? Не станете, верно?

— Вас уверять — время тратить.

Майор поиграл карандашом, укоризненно покачал головой.

— Слова, дорогой лейтенант! Слова! Люди всегда нарушали, нарушают и будут нарушать моральные нормы. Таково уж свойство человеческой натуры. Его порождает неудовлетворение имеющимся… Вы следите за моей мыслью, лейтенант?

Пленный молча скривил губы.

— Итак, — сказал Вольф, — признавая, что людям свойственно нарушать нормы вообще и моральные в частности, надо признать и то, что принципиальной-то разницы между мелким нарушением и крупным не существует! Так? Остается, следовательно, вопрос масштабности. Вы согласны?

— Нет, — сказал пленный. — Не согласен. Мораль-то у нас с вами разная.

— Но, но, но! — поднял ладони майор Вольф. — Чепуха! Мораль извечна и везде одинакова: не убий, не укради, не пожелай жены ближнего своего… Разве не так?

— Нет, не так.

— Э! Не кривите душой, лейтенант! Не кривите!.. Знаете, такие взгляды просто страшны!.. Конечно, не ваши личные взгляды. Страшны взгляды миллионов людей, разделяющих ваши убеждения… Знаете почему? — И так как пленный не отвечал, только горбился и все глядел в сторону, майор пояснил: — Потому что, опираясь на ваш трепет перед нарушением так называемых моральных норм, и существует нынешний мир. Тот самый мир, который вас не устраивает, лейтенант, который вы хотите переделать.

Пленный поднял голову, и майор Вольф заметил тень тревожного удивления на лице штурмана, впрочем тут же скрытую привычной кривой улыбкой.

— Здорово! — сказал пленный. — Вы, значит, тоже против нынешнего мира? Тоже за новый мир? За добрый и чистый?.. Спасибо, объяснили…

Майор видел: пленный волнуется, плохо владеет собой, и Вольфом все сильнее овладевал азарт охотника, предчувствующего удачу.

— Оставьте, Телкин! — сказал майор. — Разве можно так полемизировать? Что же, по-вашему, зло само по себе, а люди сами по себе? Не прикидывайтесь наивным. Коммунисты, кстати, тоже уничтожают своих политических противников. Думаете, нам неизвестно, что происходило в вашей стране в тридцать седьмом году?

— Вы мою страну не трогайте, — сказал пленный. — Не ваше дело.

— Ах, вот как! Сталину, значит, все позволено, поскольку он действует во имя передовых идей!.. А вы убеждены, что он во имя идей действует, а не во имя личной корысти?

Пленный резко выпрямился на стуле. Здоровая рука штурмана сжалась в кулак, кулак побелел.

— Ух ты!.. — вырвалось у Телкина.

Майор с застывшей улыбочкой выдержал бешеный взгляд. Пленный скрипнул зубами, первым отвел глаза. Дышал он тяжело.