Потерянное прошлое
Шрифт:
— Я отблагодарил его в соответствии с западными обычаями, — объяснил Чиун свой поцелуй — первый в жизни.
Дом Синанджу допускал нежности, но не те, что приняты на Западе. Но радость в сердце Чиуна требовала выхода, и он поцеловал белого громилу в синем костюме охранника с серебряным квадратным значком на груди.
Охранник каким-то образом упустил старика, но его молодого сообщника он упускать не собирался. Он в раздражении вертел дубинкой — еще бы, хотел образумить старика, а получил звонкий поцелуй в щеку. Римо поймал дубинку и толкнул ее вперед, как турникет в метро.
Ему
Римо последовал за Чиуном.
— Этот охранник плохо видит в темноте, — заметил Римо.
— Он белый. И его зрение — это зрение белого человека.
— Ты говорил, что у белых странные глаза, что они плохо видят, потому что круглые окуляры не дают такого же четкого изображения, как удлиненные.
— Он видел вполне прилично, — буркнул Чиун, прибавив скорость.
Римо шел за ним следом. Чиун спускался по лестнице быстрее, чем скоростной лифт, быстрее, чем спринтер на финишном отрезке дистанции, — пролет за пролетом на десятый этаж. Кимоно развевалось у него за спиной, и весь он был исполнен непередаваемой грации. Вернувшись к себе, Чиун прямиком направился к чернильнице и свитку, и на устланном коврами полу в своем временном пристанище в многоквартирном доме в Майами-Бич Чиун, Мастер Синанджу, записал свои впечатления от сегодняшнего вечера, не обращая внимания на протесты Римо.
“И вот, все эти долгие годы Мастер Синанджу работал с новым Мастером по имени Римо в стране, давшей ему приют. Мастеру Чиуну стоило немалых трудов разыскать Римо. И он сразу же заметил разницу между ним и другими белыми”, — писал Чиун с невероятной скоростью, но при этом каждый выведенный им иероглиф был совершенен, строчки шли ровно, будто он писал по линейкам. В эти рассветные часы на Мастера снизошло вдохновение. И сердце его было преисполнено радости.
“И вот, однажды ночью простой белый, поставленный стражником, дабы охранять один из малозначащих замков для простого люда, заприметил Чиуна и его ученика Римо. И в красных лучах утреннего солнца, когда круглые глаза видят предметы более четко, чем нормальные, он увидел то, что Чиун приметил много лет тому назад. Он обратил внимание на скулы и глаза Римо. И заметил несомненное сходство.
Даже самый никчемный белый не может не разглядеть в Римо идеального корейца, даже самый ничтожный белый неизбежно увидит это. И этот стражник сообщил об этом Чиуну.
И тут встает один вопрос, долго уже преследовавший Чиуна, открывателя Америки — народа, а не территории, которая была открыта Мастером Кан Ви во времена расцвета империи Майя. Кто, какой именно кореец был предком Римо?
Был ли это какой-то неведомый Мастер Синанджу? Бросил ли он свое семя на почву новой нации, дабы Чиун мог теперь собрать урожай? Кто из великих Мастеров Синанджу прошлого может считаться предком
Чиун сидел, склонившись над пергаментом, как склоняется цветок над поверхностью пруда. И вот теперь он выпрямился и с довольным видом вручил перо Римо.
— Ты не можешь сказать, что это не правда. Возьми перо и впиши свои первые фразы в историю Синанджу.
Римо легко читал по-корейски. Чиун писал на старом литературном корейском, на который китайский язык оказал большее влияние, чем японский. Но многие знаки — например, иероглифы, обозначающие различные виды оплаты, — были изобретением Дома Синанджу. Только Дом Синанджу принес на Восток всё богатство Запада в виде даров славному Дому наемных убийц-ассасинов. Вещи, о которых не ведали прежде на Востоке, прибывали в Синанджу по морю и посуху. Мастерам прошлого приходилось изобретать собственные знаки, чтобы составить полную опись своих сокровищ. И труд их был преисполнен любви.
Римо помнил, как Чиун показал ему то место, откуда начинались его собственные записи. Они шли вслед за записями отца Чиуна, а те в свою очередь начинались там, где кончались записи отца его отца. В хрониках велся подробный учет всех близких и дальних родственников, и даже упоминался некий льстивый шут родом наполовину из Синанджу, наполовину из Пхеньяна — пользующегося дурной славой города распутных женщин и еще более распутных мужчин, места, где не подобает жить гордым выходцам из маленькой рыбацкой деревушки Синанджу.
Римо в этой истории дома ассасинов именовался “полукровкой”.
Он взял перо и еще раз перечитал написанное Чиуном. Он знал, что будущие поколения будут критически оценивать его почерк, если вообще они будут, эти самые будущие поколения. Ему пришла в голову мысль: а когда же он сам начнет воспитывать нового Мастера? Он изучил искусство Синанджу для того, чтобы служить своей стране, но оказалось, что знание Синанджу накладывает на него обязательство воспитать ученика. Средство стало целью.
Римо прочитал еще раз, что написал Чиун, затем быстро начертил знак, представляющий собой сочетание бычьих рогов и бычьего же помета. В Америке это сочетание служило просторечным обозначением вранья.
Чиун прочитал написанное своим учеником и медленно кивнул.
— Теперь, когда ты объяснил, что значит благодарность белого человека, не подтвердишь ли ты то, что слышал на крыше?
— Он имел в виду совсем не то, что сказал.
— А! Ты настолько продвинулся в своем знании Синанджу, что научился читать чужие мысли. Тогда скажи мне, о чем думаю я.
— Ты не хочешь признаться сам себе, что обучил белого.
— Если ты действительно так считаешь, тогда напиши это! — В голосе Чиуна звучал полярный холод. — Давай! Пиши! Мастер должен писать правду.
— О’кей, — кивнул Римо. — Я напишу, что работаю на некую организацию и что ты — мой учитель. Я напишу, что я много чему научился и стал не таким, каким был прежде, но все же я белый. Белый человек овладел искусством Синанджу и стал частью Синанджу. Вот что я собираюсь написать.
Чиун стоял и ждал, не говоря ни слова. Но когда Римо поднес перо к пергаменту, он быстро свернул свиток.