Потерянная жизнь
Шрифт:
Какое-то время смотрю на город, ожидая, что память подарит еще хоть что-нибудь.
– Так и будем тут стоять? Ты же вроде хотел украсть у Джейкоба автомобиль? Тогда надо поторапливаться.
Почему-то не хочется уходить из города. Он связан со мной, с моим прошлым. Боюсь прервать эту связь и никогда уже не вспомнить чего-то важного.
Но Джанин права. Несмотря ни на что, надо двигаться вперед.
Молча отворачиваюсь от призраков прошлого и смело иду вперед.
Мы без труда находим временный лагерь, разбитый
Находим оставленные под ветками деревьев автомобили. Подхожу к внедорожнику с нарисованным глазом орла в половине солнца. Уверен, что этот знак тоже мелькал в моем прошлом. Пристально изучаю его, надеясь на очередной подарок памяти, но ничего не приходит в голову. Я просто знаю, что уже видел этот знак ранее. Еще до того момента, как мы украли эту машину у Тайлера.
В замке зажигания ключей нет, но они находятся в бардачке. Кто был за рулем, когда мы ехали сюда? Не помню, но, в любом случае, спасибо ему за оставленные ключи.
– Ты водить-то умеешь?
– Приходилось пару раз прокатиться с друзьями, - отдергиваю сам себе, понимая, что между делом сказал то, чего раньше вроде бы не помнил.
– Что такое? Очередное воспоминание?
– Нет, но я уверено ответил тебе, что это было. Хотя до этого разговора даже не помнил, были ли у меня друзья.
– Тебе повезло, что отец у меня был водителем со стажем, который периодически давал мне покататься по полю на служебной машине, - весело говорит Джанин, занимая водительское сиденье.
– Ты тоже это сейчас вспомнила?
– Нет, я этого и не забывала.
Усаживаюсь на пассажирское сиденье, все еще пытаясь разобраться, что еще я могу вспомнить.
И невольно все мысли возвращаются к той девушке. Примеряю ее лицо к обрывочным ощущениям и мимолетным кадрам из прошлого. И в отличие от Джанин, ее образ крайне удачно везде вписывается, словно является неотъемлемой частью моего прошлого.
24.
Ребекка
Ты предал меня.
Ты предал нас.
Хочу найти тебе оправдание, но в голову не приходит ни единого слова в твою защиту. Кроме А-2. Именно вирус сделал из тебя зверя, заставил забыть меня и предать.
В лаборатории был чужой человек. Обманка.
Лучше считать так, чем что ты сделал это добровольно. В противном случае, даже жить не хочется.
Вспоминаю ваш поцелуй у меня на глазах, и хочется засунуть два пальца в рот.
Меня больше нет. Заглядываю внутрь, а там ничего. Пустота и вакуум, поглощающий свет извне. Я умерла у тебя на глазах, а ты этого даже не заметил.
Иду, куда глаза глядят. Серые грязные дома сменяются другими
Меня не сторонятся, но и не обращают внимания. Я никто. Пустое место. Всего лишь оболочка, в которой все умерло. Все, чем она жила. Все, что она любила.
Ноги сами приводят меня на южную окраину города, к дому, в который мы вышли из тоннеля.
Мимолетная мысль мелькает в голове, но я уже открываю дверь и вижу своего брата. Он сидит, развалившись на диване, явно пребывая под кайфом.
– Ребекка? Ребекка, это ты?! –его затуманенные глаза пытаются сфокусироваться на мне.
– Я.
– Ты все еще не сдохла?
– Считай, что я сдохла.
– Что с твоими глазами? Твою мать, ты заражена?!
– Уже нет. Мне вкололи лекарство.
– Откуда ты его взяла? Это же был миф! В городе нет лекарства!
– А я нашла.
Сажусь на пол этой пыльной комнаты и просто смотрю на моего брата. Мне сейчас все равно. Абсолютно плевать на весь мир. Такое состояние, что если вдруг все вокруг загорится синем пламенем, я буду, в общем-то, не против.
Стиви принимает сидячее положение и рассматривает меня.
– Что с тобой?
– Тебе не все равно?
– Так-то оно так. Но я же вижу, в каком ты состоянии!
– Только не говори, что тебя когда-то волновало мое состояние.
Это уже становится не смешно. Если там наверху кто-то есть, он решил меня раздавить и мокрого места не оставить? После всего, что случилось, мне еще Стиви не хватало с его призраками прошлого.
Смотрю на него и понимаю, что даже для ненависти уже нет места. Абсолютное ничто.
Он кивает на дверь.
– Что в городе творится? Я слышал какие-то крики.
– Ты со своей наркотой все пропустил.
– Что-то важное?
– Город захватили зараженные, которых теперь на улице пруд пруди. Выйдешь – и станешь таким же, только вот тебе лекарства уже никто не даст.
Мы молчим. Вижу, как напрягается его лицо в попытках осознать услышанное. Мне кажется, я даже слышу, как крутятся в его голове шестеренки: медленно, со скрипом.
– Ты уходишь?
– Да.
– Куда?
– Не важно.
– Слушай, если тебе уже все равно, может, выменяешь мне маску?
– На что? Мне ничего не надо.
– Я могу дать тебе немного еды и воды в дорогу. На пару дней. Сама понимаешь – самому надо.
Вот о чем я не позаботилась, так это о собственном пропитании на ближайшие дни. Я даже голода сейчас не ощущаю, словно все рецепторы умерли. У меня даже мысли не возникало, что мне что-то может понадобиться. Мертвым ведь ничего уже не надо.
– Идет? Ну, давай меняться, сестренка! Тебе же маска уже не нужна, если ты под лекарством. Тебе-то уже не страшно! А я, знаешь ли, жить еще хочу.