Потерянная рукопись Глинки
Шрифт:
– Анатолий! – воскликнула она. – А я минуту назад про вас подумала – что, мол, надо к вам обратиться с просьбой о расследовании.
– Какое тут расследование?! – поднял голову второй полицейский (он уже складывал бумаги в папку). – Перебрала девочка наркотиков, нечего и расследовать. И куда родители смотрят? Мать деньги зарабатывать поехала, говорят?
Елена Семеновна взяла себя в руки и решила пока не отвечать – не торопиться, оглядеться.
В комнате кроме двух полицейских находилась соседка Альбина Петровна – та самая, что ее вызвала. И Славик Зайцев. Славик – компьютерщик лет тридцати, тоже из этого подъезда, с четвертого этажа, его квартира располагалась как раз над Дашиной. А Альбина Петровна
– Что, обыск делали? – спросила Шварц у Полуэктова.
– Нет, не делали пока, – ответил майор. – У нее обычный бардак, у наркоманов часто так. А, кстати, рад вас видеть, Елена Семеновна, но удивлен: припоминаю, что ваша квартира в другом подъезде была?
– В другом, – серьезно кивнула Шварц. – Я не такая уж близкая соседка, однако Дашу и ее семью знаю с детства, еще с бабушкой ее дружили. Захожу часто и к Даше.
– А-а-а! – обрадовался Полуэктов. – Вот и сообщите матери. У вас ведь есть адрес?
– Есть, – грустно кивнула Елена Семеновна. – Сообщу. Что с Дашей?
– Отравление. Скорее всего, наркотиками. Возможен смертельный исход, – сухо отрапортовал майор.
– Мне кажется, она не употребляла наркотиков. – Леля покачала головой. – И в квартире у нее был порядок. Вот так (она кивнула в сторону разбросанных книг и нот) обычно у нее ничего не валялось.
– Да! – поддержала Альбина Петровна. – Не валялось! Я тоже к ней заходила.
– Ну, это мы разберемся, – недовольно отмахнулся Полуэктов. – У всех когда-то не валяется, а когда-то валяется.
– А как обнаружилось… происшествие? – осторожно спросила Леля. – Кто ее нашел и полицию вызвал?
– Я, – поднял голову Славик. Он был непривычно сумрачный сегодня. – Даша еще на той неделе просила посмотреть ее комп – грузится медленно. У меня сегодня в обед выдалась минутка – я и зашел. Дверь открылась, не была заперта. Я думал – может, она спит? Хотел просто уйти, но Сэнсэй орет, не отпускает. А она от громкого мява не просыпается. Я и позвал Альбину Петровну посмотреть.
– Да, я как раз выходила из своей квартиры – в магазин собралась, – включилась Альбина Петровна. – А тут Славик выскакивает от Даши как ошпаренный, говорит: странно она как-то спит, слишком крепко – как бы не обморок это, посмотрите… Зашли: Сэнсэй орет, а Даша как неживая лежит, не реагирует на его мяуканье. Ну и вызвали «скорую», потом полицию.
– Возможно, еще с вечера дозу приняла… – вставил лейтенант.
– Ну почему вы уверены, что она сама приняла? И что вообще это наркотики? – вскинулась Леля. – Ничего такого я за ней не замечала, а ведь знаю ее давно. Тут случилось что-то, проверить надо хорошо!
– Может, и случилось, – ответил Полуэктов и покосился на Славика (тот под его взглядом еще ниже опустил голову). И опять повторил: – Может, и случилось…
Обыск не показал ничего интересного. Денег нашли не много, но у Даши много и не имелось. Ценные вещи были на месте. Елена Семеновна подтвердила, что, кроме жемчужного ожерелья да сережек с маленькими бриллиантиками (мать подарила), не было у Даши ценных вещей. Компьютер не новый, шубка не особо дорогая.
В общем, Полуэктов взял у Славика подписку о невыезде, всех попросил выйти и квартиру опечатал. Сэнсэя Елена Семеновна забрала к себе. Кот воспринял ее объятия как должное, спокойно сидел на руках, пока она несла его через весь двор на другой конец Пентагона.
Глава 5. «…Уж не Глинка, а фарфор»
То лето в Новоспасском было самым счастливым в жизни Глинки. Беспрестанно радовало не только его новое семейное положение, но и новая работа. Он писал
Еще в Петербурге, гостя в доме Стунеевых, Михаил Иванович не только любезничал с будущей супругой, но и посещал салон Жуковского. Знакомство с Василием Андреевичем состоялось раньше, однако именно в 1834 году Глинка сблизился с кружком Жуковского.
Музыкант был в полном восторге от творчества и личности поэта, ценил его в этот период выше Пушкина. Жуковский был аристократом во всем, его доброта, щедрость, мудрость не знали границ. Невероятной широты души был этот не очень счастливый в личной жизни человек. «Чистая, благородная душа!» – говорил о нем Глинка. Все светила интеллектуального Петербурга собирались у Жуковского: Пушкин, Вяземский, Одоевский, Гоголь, Плетнев… Больше говорили о литературе, но иногда пели и играли на фортепьяно – тогда главенствовал Глинка.
Начинающий композитор не ожидал, что мэтр так живо заинтересуется его идеей создания национальной оперы. Он просто изложил собравшимся свои зародившиеся еще в Берлине мысли, ожидая сочувствия, интересного разговора, но не рассчитывая на поддержку. Сверх ожидания идея заинтересовала всех присутствующих, а Жуковский просто загорелся ею! Казалось, он увлекся не менее самого Глинки – так горячо его поддержал.
Жуковский – воспитатель наследника престола – мыслил государственно. Мир неспокоен, Европа охвачена революциями, того и гляди они перехлестнутся в сотрясаемую холерой и хлебными бунтами Россию. Как объединить империю в период нестабильности?
Идея народности могла служить объединению сословий и этносов империи. При всей абстрактности она становилась популярной при дворе, к которому Жуковский был близок. Она привлекала Василия Андреевича и других интеллектуалов его круга.
Жуковский, автор поэмы «Певец во стане русских воинов», хорошо понимал значение произведений искусства в продвижении национальной идеи – в воплощении ее в жизнь, в конце концов. И когда Глинка с горящими глазами стал рассказывать о замысле национальной русской оперы, Жуковский, тонко чувствовавший требования времени, поддержал его конкретными советами – он организовал создание либретто. Подхватили и другие члены кружка. Выбор сюжета, создание либретто и продвижение оперы на сцену курировались лично Жуковским (он и предложил в качестве сюжета подвиг костромского крестьянина Ивана Сусанина, спасшего юного Михаила Романова от польских захватчиков).
Обсуждения с Жуковским способствовали вдохновению композитора. «Как бы по волшебному действию вдруг создался и план целой оперы, и мысль противопоставить русской музыке польскую; наконец многие темы и даже подробности разработки – все это разом вспыхнуло в голове моей», – удивлялся впоследствии Глинка.
Вот почему счастье лета 1835 года было таким полным. С утра Михаил садился за рояль. Распахивали окно в сад, солнечные лучи ложились на паркет квадратами и прямоугольниками, достигали рояля, передвигались в глубь помещения маленькими шажками, час за часом. Все, кого он любил – мать, сестры, жена, – сидели тут же, в просторной гостиной – кто-то вышивал, кто-то вязал, а кто-то просто смотрел с радостью и любовью на его движущиеся над роялем руки, на его вдохновенное лицо.