Потерянная, обретенная
Шрифт:
– И я тоже, – сказала я.
Она замерла.
– Мы вернемся в Париж вместе. Хочешь? Но только осенью. А сейчас… Может быть, тебе попробовать поискать работу в Довилле?
Это и в самом деле была отличная мысль. Когда я спросила у матери, в каких мастерских Рене стоит поискать работу, она улыбнулась:
– Пусть работает у меня. А если захочет, может еще подрабатывать манекеном. Я моделирую туалеты только на манекенах, иначе у меня не получается.
Когда я впервые увидела, как работает Шанель, это меня потрясло. Я вспомнила, как однажды встретила в Париже художника. Он расставил на улице мольберт
Я видела, как работают обычные портнихи. Та же мадам Роже, которая шила нам платья. Ее работа отличалась от работы моей матери так же, как труд маляра от вдохновенного труда художника. Я была счастлива смотреть на Шанель. И рада, что Рене так удачно пристроена. И лишь иногда чувствовала пустоту, словно на месте выпавшего молочного зуба. Только про зуб забываешь, и потом вырастает новый… А нового брата у меня появиться не могло…
Но не он ли подошел ко мне тихонько по мягким коврам роскошного отеля и шепнул на ухо:
– Не грусти, Вороненок. Меня могли бы убить на войне. А так я навсегда останусь с тобой.
– На какой войне? – спросила я спросонок и пробудилась от звука собственного голоса. Конечно, рядом никого не было.
Я слышала разговоры о войне, доносившиеся с бульваров, но не придавала им значения – до того ли мне было? Война началась третьего августа. В городе сразу стало пустовато и тревожно. Многие магазины и лавки закрыли ставни. Ветер гнал по улице сор. Отель «Ройяль», и тот закрылся – курортники уехали. Мужчины были мобилизованы. И Бой…
Он тоже ушел воевать.
В это невозможно было поверить. Зачем ему воевать, такому красивому, веселому и ловкому? Ведь воюют солдаты. Но он-то не солдат! Выражение «всеобщая мобилизация» еще не было мне знакомо. Я просто не верила, что где-то в мире может быть боль, кровь, выстрелы, чудовищная мясорубка жестокости. Зачем, если небо такое синее, море жемчужно-голубое, если можно бегать в легком платье по берегу, пить апельсиновый сок в маленьких кафе и ходить в кино на все фильмы подряд?
Кажется, моя мать думала так же, потому что не стала закрывать бутик. Клиентов почти не было. Но те, что сохранились, были настроены оптимистично. Одна дама, жена редактора газеты, уверяла ее, что война продолжится не больше двух месяцев. У французской армии даже нет зимней формы, не станут же они воевать в легкой! Скоро мужчины вернутся домой.
И мы с удовольствием согласились с ней, потому что верить в это было так приятно! Мы жили иллюзиями. Впрочем, разве не такими же иллюзиями жили в Генеральном штабе? Наши доблестные войска были никудышно экипированы, плохо обучены. Первые яростные атаки противника близ местечка Шарлеруа заставили их отступить. Я узнала слова «артиллерия», «минометы», «оккупация». В Париже, видимо, их тоже знали, потому что вдруг начался обратный процесс. Те представители аристократии, что месяц назад покинули город, теперь возвращались и снова открывали свои виллы. В «Нормандии» обосновалась богема, я встречала знаменитых актрис, директоров театров
Я совсем перестала видеть мать – она пропадала на работе и возвращалась слишком усталой, чтобы даже разговаривать. Только раз, заглянув, чтобы пожелать мне спокойной ночи, она сказала мне:
– Рене больше не сможет работать у меня манекеном и модисткой.
– Как! – вскинулась я. – Тебе же нужны рабочие руки!
– Да, нужны. Именно поэтому я намерена сделать из нее кутюрье. У нее верный глаз и есть вкус, а лишнюю отделку, которую она навесит на платье, я всегда успею срезать. И не жди ее сегодня. Она работает.
Так Рене сделала карьеру, на которую в Париже ей понадобились бы годы. Ученица Шанель! Это звучало.
Я набиралась духа, чтобы предложить матери свою помощь. Ведь я умею шить! Сестры в приюте меня хвалили. Но, к счастью, я не успела. Если бы к тому моменту я работала в бутике, мать никогда бы меня не простила.
Собственно, я должна сказать, к какому «тому моменту».
Отель «Ройяль» снова открылся. Но теперь в нем жили не аристократы и богема. Там открылся госпиталь и вскоре привезли раненых. Я видела людей в белых халатах, таскавших в раскрытые двери носилки, слышала стоны и крики, чувствовала запахи лекарств и отвратительный запах крови…
И вот однажды, вместо того чтобы нарядиться в туалет, сотворенный моей матерью, и отправиться на прогулку по бульварам, я открыла шкаф, достала уродливое зеленое платье, надела его и, как была, без шляпы, перебежала через дорогу к отелю «Ройял». Войдя в холл, я обратилась к первому попавшемуся человеку в белом:
– Я занималась в Париже на медицинских курсах и могу работать. Куда мне идти?
Меня отвели к доктору. Он был ужасно небрит, с красными глазами и подписывал какие-то бумаги. Я взглянула – и ужаснулась. Все это были извещения о смерти. Раненые умерли, и теперь доктор подписывал письма их родственникам. Он выглядел очень усталым.
– Еще одна сестра милосердия из аристократок? – закричал он, едва я вошла. – Подите вы все прочь! Только и умеете, что щипать корпию и участвовать в любительских спектаклях, а судна убрать не можете, от крови падаете в обморок.
– Я курсистка, – сказала я как можно более твердо. – Я не боюсь вида крови и вполне могу прикоснуться к судну. Что нужно делать?
Глава 11
В витрине бутика теперь висели блузы и шляпки без всякой отделки. Юбки очень укоротились – «чем ближе пушки, тем короче юбки», шутили в городе. Это была мода войны.
Жизнь бок о бок со смертью. Праздник рядом со страданием. Выздоровевшие больные с удовольствием включались в веселье. Те, кому не удалось выкарабкаться, отправлялись на маленькое кладбище у подножья горы. Я работала в госпитале. Мне уже приходилось ассистировать на нескольких операциях, и доктора меня хвалили. Один раз я ловко зажала щипцами сосуд, из которого брызнул алый фонтан, и доктор сказал, что я спасла раненому жизнь – потеряй он еще немного крови, это бы его угробило.
– Где ты пропадаешь? – недоумевала Рене.