Потемкин на Дунае

Данилевский Григорий Петрович

Никогда я не забуду ощущений, с которыми вновь подъезжал из лагеря к Яссам. Мысль о потере Ловцова не давала мне покоя, мучила меня. "Я виноват в его гибели,-- говорил я себе,-- зачем было его брать. Я знал его пылкость, несдержанность; притом же он близорук, нарвался прямо на пулю… Боже, Боже! За что такие испытания?" Я отдал все, что имел, все свои вещи, деньги, даже подарок матери -- часы, лишь бы узнали о нем. Все розыски были тщетны.

Передовая телега, везшая меня, чуть двигалась в ночной тиши. Другие с запорожцами поотстали. Небо ярко горело звездами. Вот Медведица, золотой сноп Стожара.

Я с замиранием сердца вспоминал, как любовался этими же звездами в корпусе с Ловцовым. Сколько ожило в памяти с ними: экзамены, выпуск, первые на службе шаги, Пашута и первая любовь. Живо представлялись мне дни у бабушки, поездки в усадьбу Горок, корпусные письма, приезд Ольги Аркадьевны, столкновение в театре и рассказ попадьи. Боже! Зачем не состоялся поединок? И зачем здесь, в Турции, погиб он, не повинный ни в чем, а я жив, не убит? Она бы узнала, оценила бы меня… "Вот преданность, вот любовь!
– - прошептала бы она, прочтя мое имя в реляции.-- Он не вынес, ушел на поприще славы и пал героем…" Ужли ж и вконец отвернулась от нас слава? Ужли никуда мы не двинемся, не предпримем ничего, и правы запорожцы, что светлейший, как редька в огороде, засел по шею в сомнениях и вечных колебаниях? Нет, я везу ему точный снимок Измаила и флота. Пригодились корпусные уроки фортификации. Он взглянет и, нет сомнения, объявит поход.

VIII

Я присутствовал при аудиенции князя Григория Александровича запорожцам.

Потемкин вышел к ним с гордой осанкой, в богатом гетманском кафтане, в лентах и орденах. Войсковой судья черноморской казачьей команды, охранявшей квартиру главнокомандующего, умный, сметливый и "письменный" Антон Головатый был назначен Поповым представить князю прибывших удальцов. Те, как были наскоро отправлены из лагеря в дорогу, стояли отрепанные, в порванных рубахах и свитах, иные даже босиком. Светлейший принял их за нищих.

– - А где ж твои храбрые молодцы?
– - спросил он, оглянувшись на Головатого.

– - Да это ж, ваше превелебие, они и есть,-- ответил с поклоном войсковой судья.

– - Неужели начальство поскупилось получше снабдить их в дорогу?

– - А что нужно, батько ты наш, хоть бы казаку?
– - ответили запорожцы.-- Роспытались мы у коша, кошевой сказал: идите с добрым человеком; ну мы и пошли, а их благородие и списали планчик.

Потемкин взглянул на меня. Я ему подал рисунок. Он, очевидно, меня не признал -- так я загорел и огрубел за это время.

– - Теперь, княже, нет уж опаски,-- сказал Чепига,-- турчинова фортеция как на ладони. Звелите, ваше высокопревелебие, и побей, Боже, нас и наших детей, коли не заберем измаильского пашу со всеми его пашенятами.

Потемкин вскользь поглядел на рисунок, опустил его в карман и, покачав головой на щеголей штабных, стоявших здесь же в стороне -- "не вам, дескать, чета",-- объявил производство некоторых из запорожцев, в том числе и Чепигу, офицерами. Всей партии казаков, бывших в поиске, князь повелел новое, полное, по их обычаям, платье и по сто червонцев. Деньги и платье запорожцы, впрочем, к слову сказать, пропили меньше чем в трое суток и, не выезжая из Ясс, отретировались обратно как приехали, в лохмотьях. Радостям их не было конца. "Поход, поход!" -- толковали они, распевая свои заунывные боевые песни. Вышло, однако, иначе.

Мне, как главе разведчиков, светлейший назначил особый прием.

– - Думаешь, буду хвалить?
– - спросил

он, вынув из баула и вновь рассматривая привезенный мною рисунок.-- Отличились вы, флотские, один даже чуть ли не погиб. Но ни к чему, братец, все это, ни к чему,-- прибавил, нахмурясь, Потемкин,-- не в том дело…

Я онемел от этой неожиданности.

– - Согласись,-- продолжал он,-- ты свежий человек и в Гатчине проходил достойную почетную школу. Я говорил всем, доказывал. Мы заморим турок осадой, заставим сдаться, возьмем далее ряд других крепостей; а нам… ох, что, сударь, и говорить!
– - объявят вдруг -- баста, ни на пядень!
– - и пропадут задаром все труды, вся кровь, вся честь…

– - Кто же скажет, ваша светлость?
– - осмелился я спросить.

– - Есть такие,-- произнес он загадочно.

Порывшись в бумагах, Потемкин отложил одну из них и прикрыл ее бронзовой накладкой.

– - Отважный подвиг твой и этих смельчаков,-- продолжал князь,-- изобличает в вас достойных всякой похвалы слуг. Я тебя давеча не признал. По твоему отличию и квалитету о тебе уже репортовано выше. Но это все, братец, ни к чему. Вы рветесь, ты особенно; это понятно и делает тебе честь. Я тебя не забыл; памятую твой вызов принять и выполнить такую комиссию, в коей бы видна была твоя персональная послуга. Готов ли ты, Бехтеев, сдержать слово? Ныне найдется дело и для тебя…

– - Приказывайте, располагайте жизнью моей, мной!-- воскликнул я в радости.

Князь позвонил. Вошел Попов.

– - Где Бауэр?
– - спросил Потемкин.

Секретарь удивился вопросу.

– - Где, в каком месте нынче Бауэр?
– - нетерпеливо застучал князь по столу пальцами.

– - Проехал Буда-Пешт, может, и Вену.

– - Французский язык знаешь?
– - обратился ко мне Григорий Александрович.

– - Сызмальства, в доме родительском, и опять же в корпусе обучен.

– - А ну прочитай, вот, Бехтеев,-- сказал он, протянув мне книгу.-- Недурно; расскажи теперь попробуй прочтенное своими словами… Слышишь, Василий Степаныч, видно, на Жоконде зубы проел, как и мы с тобой… Певуна, всякого петиметра за пояс заткнет. Ну изготовь же, по этой материи, бумаги и все, что нужно. В командировку, сударь, нынче ж в ночь выедешь.

– - Куда, ваша светлость?
– - спросил Попов, вглядываясь в поданный ему, мелко исписанный каракулями светлейшего, листок.

– - Ах, батюшки, куда! Известно, вдогонку Бауэра, в Париж… Наговорили болтуны -- почти без каблуков.., А оказывается, чуть не в полтора вершка. Прасковья Андреевна, сударь, вычитала в "Вольном корреспонденте",-- обратился ко мне Потемкин,-- что при платье а-ля бёль-пуль дамы нынче опять носят и башмаки с высокими выгибными каблуками. Каблуки, именно каблуки; без них ни шагу… Так готовься, братец, поедешь в подмогу Бауэру. Ум хорошо, два лучше. Хлопочите, помогите угодить фрерушкиной супруге.

Попов сделал мне знак уходить. Князь меня остановил.

– - Перед отправкой зайди сюда,-- сказал он,-- получишь еще лично от меня цидулку к королевскому башмачнику, как бишь его?.. Они разрушили Бастилию, грозят самому трону, религии, а деспот -- мода -- не дает им покоя, властвует ими, как детьми… Всем российским мотам велено выехать из Парижа; Бауэру и тебе -- исключение. Ты рвался из усердия бить турок; поусердствуй пока иначе, барыне постарайся угодить. А что выгодней в жизни -- это, брат, еще бабушка надвое сказала. После сам увидишь и поймешь…