Поступай, как велит тебе сердце
Шрифт:
Кто скажет, почему прописные истины даются нам труднее всего? Если бы я тогда поняла, что важнейшее свойство любви – сила, все сложилось бы совершенно иначе. Но для того, чтобы иметь силу, нужно любить самого себя; а для этого нужно знать себя в полной мере, знать о себе все, видеть даже самые темные уголки своей души – видеть и то, что принять труднее всего. Как научиться этому, когда тебя то и дело захлестывает суета? Узнать и принять себя в полной мере под силу только человеку, наделенному исключительными способностями. Простых смертных вроде меня или моей матери постигает судьба веток или бутылок из пластика. Какой-то человек – или ветер – внезапно забрасывает тебя в реку, тебя подхватывает течение, и благодаря материалу, из которого ты сделан, ты не тонешь и держишься на плаву - уже это представляется тебе победой; и вот, ты начинаешь нестись все быстрей - туда, куда увлекает тебя поток. То и дело ты цепляешься за какой-нибудь
Большая часть моей жизни прошла именно так. Я не плыла, все больше барахталась: неловко, с трудом, безо всякой радости; моего искусства хватало лишь но то, чтобы удержаться на плаву.
Зачем я пишу тебе все это? К чему вся эта длинная и очень личная исповедь? Наверное, теперь тебе уже надоело читать, ты нетерпеливо и недовольно перелистываешь одну страницу за другой. К чему она клонит, спрашиваешь ты себя, что хочет сказать? И, правда, в своих рассуждениях я часто отвлекаюсь, зачастую отступаю от главного пути и сворачиваю на другие тропинки. Может показаться, что я потерялась – не исключаю, что так оно и есть на самом деле. Но лишь таким образом можно найти то, что ты так стремишься отыскать – самую суть.
Помнишь, как ты училась печь блины? Помнишь, я сказала тебе: когда ты подбрасываешь блинок, нужно думать о чем угодно, только не о том, как он упадет на сковородку. Если будешь думать о том, куда он должен приземлиться, перевернувшись в воздухе, можешь быть уверена: он сложится гармошкой или шлепнется прямо на плиту. Чудно, и все же, это правда: нужно забыть о цели, чтобы достичь того, к чему ты стремишься.
А я покуда стремлюсь на кухню. Мой желудок ноет, и у него есть повод: пока мы плыли с тобой по реке и пекли блины, пришла пора ужинать. Так что теперь я тебя покину, послав тебе сперва еще один ненавистный поцелуй.
29 ноября
Вчерашнее ненастье не обошлось без жертв - я обнаружила это сегодня утром, когда по обыкновению прогуливалась в саду. Как будто мне шепнул что-то на ухо ангел-хранитель: обычно я просто обхожу вокруг дома, но тут мне вздумалось прогуляться до бывшего курятника, в котором нынче хранится навоз. И вот, когда я брела вдоль заборчика, который отделяет нашу землю от владений семейства Вальтер, я заметила на земле что-то темное. Сначала мне показалось, что это шишка – но она шевелилась. Я забыла очки в доме, и потому, только лишь пригнувшись пониже, увидела, что на земле лежит дрозд. Я принялась ловить его, рискуя поломать кости: стоило мне подобраться, он отпрыгивал все дальше. Будь я моложе, без труда изловила бы его, но теперь я слишком неповоротлива. В конце концов, мне пришла в голову гениальная мысль: я сняла с головы платок и набросила на птицу. И так, в платке, принесла ее домой и посадила в старую коробку из-под ботинок, положив внутрь старые тряпочки, и проделав в крышке дырочки, чтобы проходил воздух – одно отверстие сделала побольше, чтобы дрозд мог просунуть в него голову.
Покуда я все это пишу, он тут со мной на столе, я его еще не кормила, потому что он все никак не успокоится. Я чувствую, как он распереживался, и сама начинаю волноваться. Вижу его испуганный взгляд и не знаю, что делать. Если бы сейчас передо мной появилась фея – представь: яркая вспышка, и вот она стоит между плитой и холодильником, – знаешь, о чем я попросила бы ее? Я попросила бы у нее кольцо царя Соломона, то самое волшебное кольцо, надев которое, начинаешь понимать языки всех животных на свете. Тогда я могла бы сказать дрозду: «Не бойся, малыш, я человек, но желаю тебе добра. Я вылечу тебя и накормлю, а когда ты поправишься, отпущу тебя на волю».
Однако, вернемся к нашим разговорам. В прошлый раз мы расстались на кухне, после того как я рассказала тебе бесхитростную притчу о блинах. Наверное, ты рассердилась. Когда мы молоды, мы полагаем, что о важных вещах пристало рассуждать высоким штилем. Незадолго до отъезда ты спрятала под моей подушкой письмо, в котором пыталась объяснить, что именно не дает тебе покоя. Ты сейчас далеко, и я могу сказать тебе: кроме того, что у тебя на душе неспокойно, я больше ничего из того письма не поняла. Ты объясняла слишком расплывчато, неясно. Я человек простой, в мои времена все было иначе: белое называли
Прежде чем мы определились окончательно с отъездом, ты предложила мне выбор: или учеба за границей, или курс психотерапии. Я ответила тут же, помнишь? Хоть на три года поезжай за границу, но к психотерапевту не пойдешь ни в коем случае; я тебя не пущу, даже если сама за все заплатишь. Ты опешила от моих слов - ты полагала, наверное, что я сочту психотерапию меньше злом. Мы больше не спорили об этом, и все же, думаю, ты решила, что я слишком стара и ничего не смыслю, что плохо представляю себе, о чем речь. Ошибаешься – напротив. Я слышала о Фрейде еще в детстве. Один из братьев моего отца был врачом; он учился в Вене, и одним из первых познакомился с его теориями. Будучи большим поклонником Фрейда, каждый раз, приходя к нам обедать, он пытался убедить моих родителей в силе его учения. «Вы мне ни за что не докажете, что сон, в котором я вижу спагетти, говорит о страхе смерти, - недовольно возражала ему мать. – Если мне снятся спагетти, это говорит лишь о том, что я хочу есть». Напрасно мой дядя толковал ей о том, что ее нежелание признать этот факт говорит лишь об отрицании подсознательных мотивов; что, несомненно, спагетти означают страх смерти, потому что они по форме напоминают червей, обитающих в сырой земле, в которую однажды все мы обратимся. Что ему на это отвечала моя мать? Задумавшись на мгновение, она раздраженно вопрошала: «Ну, а если мне снятся макароны?»
Однако, с приверженцами психоанализа мне пришлось столкнуться не только в детстве. Твоя мать лечилась у психотерапевта (во всяком случае, он считал себя таковым) на протяжении десяти лет, до самого последнего своего дня. Все это время я видела, как ухудшалось ее состояние. Сказать по правде, поначалу Илария ни о чем не говорила – такие вопросы, как известно, относятся к области врачебной тайны. Однако, что меня поразило сразу же – неприятно поразило – с первых дней она сделалась полностью зависима от него. Уже через месяц вся ее жизнь вращалась вокруг сеансов, вокруг того, о чем с ней беседовал этот господин. Скажешь, во мне говорит ревность. Может и так, но это чувство не было самым сильным: я больше тревожилась оттого, что моя дочь впала в новую зависимость – сначала это была политика, потом – отношения с этим человеком. Илария познакомилась с ним во время учебы на последнем курсе в университете; в Падую она и ездила раз в неделю. Узнав об этом, я очень удивилась и спросила: «Неужели хорошего психотерапевта нельзя найти где-то поближе?»
С одной стороны, я вздохнула с облегчением, когда узнала, что Илария решила побороть свое неизменно-кризисное состояние и обратилась к врачу. По сути, говорила я себе, если Илария попросила кого-то о помощи, это уже шаг вперед; с другой стороны, понимая, насколько она уязвима, я тревожилась: хорошему ли врачу она доверилась? Прикасаться к душе другого человека всегда нужно с величайшей осторожностью. «Как ты с ним познакомилась? – спрашивала я у нее. – Кто тебе его порекомендовал?» Вместо ответа она лишь пожимала плечами. «Что именно тебя интересует?» - говорила она и погружалась в молчание, давая понять, что разговор окончен.
В Триесте Илария жила в своем доме, но мы встречались и обедали вместе хотя бы раз в неделю. До того, как она повстречала своего терапевта, наши разговоры за обедом были, по обоюдному согласию, исключительно поверхностными. Мы говорили о погоде, о местных происшествиях. Если погода была хорошей, а в городе ничего не случилось, то мы почти все время молчали.
Однако, уже после третьей или четвертой поездки в Падую наступили перемены. Раньше и я, и она болтали о пустяках - теперь Илария задавала вопросы. Она хотела знать все о прошлом, обо мне, о своем отце, о наших отношениях. В ее голосе не было доброты, простодушного любопытства: она вопрошала тоном следователя. Она часто повторяла вопросы, интересуясь малейшими подробностями, сомневалась в достоверности тех событий, в которых сама участвовала и которые сама прекрасно помнила; мне казалось в те минуты, что я говорю вовсе не со своей дочерью, а с прокурором, который любой ценой пытается вытянуть из меня признание в совершении преступления. Однажды, потеряв терпение, я сказала: «Говори прямо, что ты хочешь у меня выпытать». Она посмотрела на меня насмешливым взглядом, взяла в руки вилку, принялась постукивать ею о край бокала – и когда раздалось «дзинь», сказала: «Меня интересует лишь одно, самое главное: хочу выяснить, когда ты и твой муженек подрезали мне крылышки».