Поступь хаоса
Шрифт:
Я останавливаюсь.
Как вкопанный.
Но нет, нож не убираю, не дождетесь.
Вот оно: смотрит на нас, тяжело дышит, скрючилось у корней дерева и шарахается от Манчи, в глазах неописуемый страх, руки вскинуты в жалкой попытке отпугнуть моего пса.
И я останавливаюсь.
Нож не убираю.
— Спэк! — лает Манчи как ненормальный. Я остановился, и ему теперь тоже страшно нападать. — Спэк! Спэк! Спэк!
— Заткнись, Манчи, — говорю я.
— Спэк!
— Я сказал заткнись!!!
На сей
— Спэк? — уже с сомнением спрашивает Манчи.
Я сглатываю слюну, пытаясь избавиться от комка в горле, от невероятной печали, которая все давит и давит и давит мне на грудь. Знание опасно, люди врут и мир меняется, хочу я этого или нет.
Никакой это не спэк.
— Это девочка, — вслух говорю я.
Это девочка.
Часть вторая
7
Если бы на свете были девочки
— Это девочка, — повторяю я, все еще отдуваясь и чувствуя тяжесть в груди, и, уж конечно, не убирая ножа.
Девочка.
Она смотрит на нас как на убийц. Сжалась в крошечный комок, пытаясь скрыться, исчезнуть, провалиться под землю, и не сводит глаз с Манчи, время от времени бросая на меня косые взгляды.
На меня и на нож.
Манчи рвет и мечет, шерсть его встала дыбом, он скачет по земле, как по раскаленной сковородке, испуганный и растерянный, как я.
— Что девочка? — лает он. — Что девочка?
Это значит: «Что такое девочка?»
— Что девочка? — повторяет Манчи, а когда девочка делает попытку перелезть через большой корень и удрать, лай сменяется свирепым рычанием: — Стой, стой, стой, стой, стой…
— Хороший пес, — говорю я, хотя не очень-то понимаю, что в его поведении хорошего и что он вапще делает, но какая разница? Я совсем перестал соображать, все происходящее не имеет никакого смысла, и мир как бутто бы сходит с оси, как бутто стол с нашим миром опрокидывают и все летит вниз.
Меня зовут Тодд Хьюитт, говорю я про себя, сомневаясь даже в этом.
— Кто ты? — наконец выдавливаю я, только вряд ли меня слышно за ревом Шума и лаем Манчи. — Кто ты? — четче и громче повторяю я. — Что ты тут делаешь? Откуда ты взялась?
Наконец она отрывает взгляд от Манчи и смотрит на меня. Потом на нож, потом на мое лицо.
Она смотрит на меня.
Она.
Она.
Я знаю, что такое девочка. Конечно, знаю. Я видел их в Шуме отцов, тоскующих по своим дочерям — пусть и не так часто, как по женам. Мне показывали их по визорам. Девочки всегда маленькие, вежливые и улыбчивые. Они ходят в платьях, у них длинные волосы, заплетенные в странные колбаски на затылке или по обеим сторонам головы. Пока мальчики работают в поле, они делают работу по дому. В тринадцать лет они становятся женщинами (точьвточь как мальчики — мужчинами) и потом женами.
Так принято в Новом свете, в Прентисстауне. Верней, так было принято раньше. Девочек-то у нас никогда не было, они все умерли. Умерли вместе с мамами, бабушками, сестрами и тетями. Через несколько
И вот передо мной сидит девочка. Живая.
Волосы у нее нисколько не длинные. Платья на ней тоже нет, ее одежда похожа на мою, только новей. Она такая новенькая, что смахивает на форму, хотя вся порвана и перепачкана грязью. А сама девочка довольно большая, с меня ростом — ну с виду так, — и нисколько не улыбчивая, даже наоборот.
Нисколько не улыбчивая.
— Спэк? — тихо бормочет Манчи.
— Черт, когда ты уже заткнешься?!
Но как же я узнал? Как я узнал, что это девочка?
Ну, во-первых, это не спэк. Спэки похожи на наших мужчин, только у них все больше, длинней и страньше, чем у нас. Рты располагаются выше, чем положено, а уши и глаза другие — совсем другие, не перепутаешь. И одежда растет прямо на них, вроде лишайника, которым можно резать и придавать ему любую форму, какую захочешь, — естественное приспасабление к условиям болотной жизни, говорит Бен. Вопщем, эта девочка выглядит иначе, одежда у нее нормальная, такшто это не спэк.
А во-вторых, я просто знаю и все. Не могу объяснить почему, но я смотрю на нее, вижу и знаю. Она не очень-то похожа на девочек из визоров или Шума, и живых девочек я никогда не видел, но она передо мной, и это самая настоящая девочка, я знаю! Не спрашивайте почему. То ли дело в форме ее тела, то ли в запахе, то ли еще в чем, но это девочка.
Если бы на свете были девочки, она была бы именно ею.
Она не мальчик, это точно. Она не как я. Даже близко на меня не похожа. Она совсем другая, я не знаю как и почему, но она — это не я, потомушто я знаю, кто я — Тодд Хьюитт, и я не она.
Она смотрит на меня. На мое лицо, на глаза. Смотрит и смотрит.
И я ничегошеньки не слышу.
О боже. Как больно в груди. Я словно лечу в пропасть.
— Кто ты? — повторяю я. Голос меня подводит, прямо ломается, потомушто мне очень грусно (заткнись!). От злости я скрежещу зубами, выставляю нож вперед и выдавливаю: — Кто ты? — Свободной рукой мне приходится быстро вытереть слезы.
Что-то должно случиться. Кто-то должен сделать шаг. Один из нас должен сделать хоть что-нибудь.
И в этом безумном мире до сих пор есть только мой Шум, больше ничей.
— Ты говорить умеешь? — спрашиваю я.
Она только смотрит и смотрит.
— Тихо! — лает Манчи.
— Заткнись! — кричу ему я. — Мне надо подумать.
А девочка по-прежнему молча смотрит на меня. Не издавая никакого Шума.
Что же мне теперь делать? Так нечестно! Бен сказал, на болоте я сам во всем разберусь и пойму, как быть дальше, но я ни черта не понимаю! Меня никто не предупреждал о девочке и о том, что от ее тишины так больно, так хочется плакать! Как бутто меня лишили чего-то очень важного, и я даже думать не могу нормально, как бутто пустота не в ней, а во мне, и исправить это нельзя.