Постскриптум
Шрифт:
Беда не приходит одна… Понимаю как никогда значение этих слов, когда в обед мой телефон начинает верещать, и номер звонящего кажется мне почти громом средь ясного неба.
— Кис, Леша в больнице. — То, что Кирилл назвал меня по привычке, означает лишь его нервозность и отчаяние.
— Ч-что? — Заикания за собой не замечала никогда. Но его слова шокируют, и в голове происходят маленькие мини-взрывы. В глазах начинает все плыть. Медленно, но верно. — Что случилось? — Почему губы немеют? Почему руки резко начинают дрожать? Откуда столько страха?
— На объекте случился обвал. Блять, кис… Он в реанимации, подозрение на пробитое
Оседаю на пол, колотит все тело, холодный пот мерзко скользит по коже. А ответить мне по-прежнему нечего.
— Кис, приезжай, пожалуйста. Ты любишь его, я люблю его, мы должны быть рядом, хотя бы через стены, но рядом.
И не бесит его «кис». В голове только лицо Алексеева старшего, все теплые и значимые моменты, которые я старательно утрамбовывала подальше и старалась вычеркнуть и забыть. Чувственные касания, нежные слова. Растапливающие взгляды и самые ласковые руки. Боже… Леша. Мой Леша сейчас полуживой, еле дышащий и находящийся в реанимации. Да я триста раз попрошу у него прощения, я упаду на колени и буду ползать так до самой старости, только бы все было в порядке. Потому что одно дело жить и знать, что он где-то в паре кварталов живой и здоровый. А понимать, что его может внезапно не стать, будто никогда и не было, и лишь одна надгробная плита станет напоминанием да глаза любимого сына… Боже…
Слезы ручьями стекают. Губы дрожат, я дороги не вижу. Кое-как закрываю квартиру, кое-как звоню Лизе и все быстро, заикаясь, рассказываю. Слыша лишь, как она сразу же говорит, что заберет Илью, и просит звонить ей хоть каждую минуту. И мчусь. Не глядя по сторонам, чуть не попав на светофоре под машину потому, что восприняла желтый за зеленый, я несусь в больницу. И сердце вроде бьется где-то в глотке, а вроде останавливается от каждой страшнейшей и кошмарной мысли.
Разве что-то сейчас может быть настолько важным, чтобы я смогла переключиться и забыть, куда иду и к кому? Разве хоть что-то может быть важнее человека, который причинил так много боли, страданий, но… но я люблю его. Вымученно, болезненно, отказываясь и отрекаясь раз за разом. Но люблю ведь. Не убиваемо оно. Не вырывается изнутри. И если не станет его, тогда как мне жить? Как и зачем? Я же умру с ним рядом, оставшись пустой оболочкой, которая дорастит сына и сама же ляжет в гроб. Как жить без него? Как?
Толкать двери всем телом, спотыкаясь, по лестнице, чтобы, завернув за угол, влететь в Кирилла. Бледного как полотно, со стеклянными глазами, и мне ТАКОЕ в голову приходит, что я чуть ли не падаю кучкой белья к его ногам без чувств.
— Он в операционной. С момента падения прошло немало времени, но он так и не приходил в себя. То ли травма головы сильнее, чем они говорят, то ли внутри все же что-то очень серьезное. Ногу собирают.
— Сколько операция будет идти? Ты Оле звонил?
— Оля уехала еще две недели назад к родственникам в Грецию. И, судя по всему, надолго. Да и на хуй она тут сдалась?
— Он дорог ей. Она ему. — Тыкаюсь, как котенок, носом в его плечо, где майка пропиталась уже моими тихими слезами. И понимаю, что ничем мы оба, такие одинокие, убитые горем, помочь не можем. И так страшно. И столько паники внутри. Что мне дурно. Голова идет кругом. Спасают — и то очень слабо — сигареты. И мы с Киром таскаемся каждые полчаса по очереди курить, чтобы если что не проворонить врача.
Только уже темнеет, а новостей нет. Мне кажется, что я поседела на полголовы. Уже даже сестра Леши успела прилететь. Кириллу без конца кто-то звонит и что-то докладывает. Тот хмурится. Но выглядит чуток спокойнее. И молчит. Зато их систер испепеляет меня взглядом и, кажется, еще чуть-чуть — и задушит прям возле выкрашенных в невзрачные тона стен. И напряжение все больше нарастает. Оно трещит в воздухе и отдается противными мурашками на коже.
И время будто замерло. Все внутри замерло. И такими мелочами весь тот бред, нами сделанный, кажется. Весь. Незначительное, убогое и неважное. Кто-то кого-то трахнул? Да ради бога, только живи. Обидел, предал, бросил? Хорошо. Как угодно, только посмотри своими убийственными глазами. Можешь бить словами. Орать, унижать, устраивать тиранию. Да хоть в личное рабство забери, только дыши полной грудью.
Я хочу полосовать себя сдержанным голосом. Задыхаться от самого неповторимого запаха. И хотя бы просто смотреть. Или исчезнуть из его жизни навсегда. Стать скиталицей и вечной беглянкой. Только вы, там сверху, не дайте ему уйти. Я умоляю, я обещаю все, что угодно, взамен, кроме жизни ребенка. Я отдам вам все. Только не превращайте этот затяжной сериал в полнейшую драму. Не нужно убивать одного из героев. Да у вас, мать вашу, рейтинги упадут, он же самый лучший. Он просто самый.
Я прошу вас, ладно? Хватит уже, наигрались. Далеко все зашло. Слишком далеко. Не дайте ему уйти! Слышите?!
========== 23. ==========
Я, вероятно, на всю жизнь запомню эти адские часы ожидания. Когда сердце вздрагивает от каждого шороха, а медицинский персонал вызывает почти обмороки, потому как страх, что сейчас кто-то выйдет и скажет, что Леши больше нет, сковывает в тисках сердце. Дышу через раз, ни о каком сне не может идти и речи. Выгляжу как тень самой себя, впрочем, что Кир, что их сестра выглядят не лучше. От бессчетного количество скуренных сигарет и выпитого кофе болит голова. И если первые часы мы метались как сумасшедшие и фонтанировали эмоциями, то сейчас замерли каждый на своем месте и молчаливо смотрим на дверь.
Это сложно. Безумно сложно просто сидеть в неведение и ждать. Ждать. Ждать и ждать. Не имея возможности помочь или как-то ускорить процесс. И спросить некого — бригада врачей сейчас в операционной, и они явно вымотаны еще больше, чем мы. И нечем себя отвлечь. Только лишь просить чертово время ускориться. Но это не помогает. Совсем.
— Кто родственник Алексеева? — Тощая фигурка, обмундированная в специальную одежду, на ходу стягивая маску с лица, выпорхнула из дверей. С серьезным лицом, впавшими то ли от недосыпа, то ли от усталости глазами.