Постскриптум

Anzholik

Но я зря понадеялась, что сюрпризы за вечер закончились.

Остается не более часа до нашего ухода из кафе. Пора выплачивать оставшуюся часть за празднество, чем я и занимаюсь, подсчитывая незапланированные траты в виде разбитой посуды или испорченной скатерти. Обсуждаю скидки, пытаюсь максимально выжать выгоду для себя. И тут появляется западло. Уж где-где, а здесь я не хотела видеть рожу Леши совсем.

— Я заплачу, — с видом отца семейства достает бумажник, а меня начинает распирать от вспыхнувшей злости.

— Засунь себе их в задницу, — шиплю, не церемонясь и наплевав на то, что незнакомый человек становится свидетелем нашей стычки. Может, он и хочет показаться благородным и решает

проявить участие. Но меня этот шаг так сильно бесит, что я сама не ожидала от себя такого. Вмиг став похлеще дикой кошки, разве что не бросаюсь на него, чтобы расцарапать к чертовой матери надменное лицо.

— Не глупи. Подарок я не покупал как раз с этой целью.

— Подачки свои оставь себе. Нам ничего от тебя не нужно.

— Мы на пару минут, извините, — словно мы семейная пара, решившая выяснить «у кого больше», хватает меня выше локтя и тащит к черному выходу из заведения с явно твердым намерением выяснить отношения здесь и сейчас, но без свидетелей.

— Руки убрал, — пытаюсь вырваться из захвата, при этом необдуманно резко дернувшись, отчего две верхние пуговицы на пиджаке выскальзывают из петель, и грудь почти вываливается наружу. Полностью.

Картина маслом: я, взбешенная, разве что молнии глазами не метаю, он, приросший взглядом к моему «декольте». И напряжение в тысячи вольт, словно по щелчку назревшее. Ситуация из разряда или поубиваем сейчас друг друга или…. Поднеси спичку — и вспыхнет.

Отворачиваюсь, стремительно крутанувшись на каблуках. Поправляю одежду, достаю из кармана пачку сигарет и нервно закуриваю. Прерывать молчание не собираюсь. Сказать мне ему нечего. Деньги я точно не приму. Это так показушно… Будто, заплатив за праздник, он станет отцом года.

Его же явно ничего не останавливает. Ни мой грозный вид. Ни сказанные ранее слова. Достает спокойно деньги, хрустящие, словно только что с печатного станка. И протягивает с невинным видом.

— В задницу, Леш, прямиком в задницу сунь, — выплевываю на его жест. Хочется ударить. Снять туфлю и продырявить ему голову шпилькой. Разом избавившись от проблемы, внезапно возникшей в моей устоявшейся жизни.

Курю. Пытаюсь успокоиться, так как объяснять сыну, почему мать выглядит, как бешеная пантера, никакого желания. Молю господа бога, чтобы все решилось само собой, или чтобы стоящий напротив Леша был просто игрой моего измученного мозга. Но нет же. Совсем не похож на галлюцинацию, и руки горячие, будто температура его тела ближе к сорока градусам.

Смотрю, как он засовывает сложенные купюры мне в вырез пиджака. Чувствую кожей касание его пальцев и неприятное ощущение печатной бумаги, скользнувшей по соску. Хочу возмущаться и орать во всю глотку. Достать деньги и бросить ему в лицо, отхлестав ими его по щекам. Наговорить гадостей, припомнить все, что он сделал мне, и насрать, что прошла долбаная куча лет. Просто хочу и все. Меня рвет изнутри огромный снежный ком гребаных эмоций. Но я курю. Молчу. Закипаю, как чайник на газовой плите. Разве что пар из ушей пока не валит.

— Бросай курить, пассивное курение для ребенка очень опасно.

Фыркаю. Многозначительно приподняв бровь, выкидываю бычок и следом снова подкуриваю, намеренно пустив струю дыма в его сторону. Указывает. Он, мать твою, стоит тут с нравоучительным видом и указывает мне! Да какое он имеет право?!

— У тебя не спросила, — рявкаю вместо того, чтобы нормально ответить, что курю я второй день кряду и по его же вине. После шести лет перерыва. И не закурила бы, если бы не сорвали нервы.

— Почему нельзя просто по-хорошему все решить? Для чего эти показательные выступления в твоем исполнении?

Мистер долбаная невозмутимость. И как я могла прогнуться и буквально растерять всю себя в нем когда-то? Как малолетка

влюбиться и поставить единственный приоритет из возможных — его. И точка. Только он, он и он, ничего больше не было важным.

Со стороны тридцатидвухлетней я кажусь себе тупорылой дурой, не видавшей жизни и с полным отсутствием серого вещества. Любовь головного мозга это было, а не настоящие чувства.

— По-хорошему? Это как, а, Леш? Будешь приходить по выходным и складывать с ним конструктор в нашей однокомнатной квартире, пока я умираю возле газовой плиты, выпекая тысячами ебучие коржи для тортов, которые — единственные живые деньги, обеспечивающие пропитание и жилье моему сыну? М-м? Или будешь водить его по зоопаркам и аттракционам по праздникам, впихивая в руки пафосные подарки, делая вид, что у него есть призрачный отец в жизни? Хочешь избавить себя от мук совести или не стать в собственных глазах конченным мудаком, который осознанно откажется от родной крови? — на одном дыхании, приблизившись куда ближе, чем было бы прилично, чеканю ровно в глаза. — Ты ему никто. Чужой человек, который появился сегодня в его жизни и назвался отцом. Мечта всех детей на планете — двое здоровых родителей, только я дарила и дарю ему любовь за двоих эти годы, и в тебе мы не нуждаемся! Проваливай вместе со своими деньгами, наигранными улыбками и нелепыми вопросами, будто ты никогда в жизни не общался с существом младше десяти лет! Проваливай, черт бы тебя побрал, долбаный урод, нахрена ты вообще появился? Какого члена ты делаешь в этом городе, где тебя не должно быть в помине?! Ты же ломаешь все, что я строила годами. Поимей ты хоть крупицу совести и просто уберись подальше со своим идеальным семейством. — Как же я зла. Понимаю, что сигарета за время моей пламенной речи истлела. Выбрасываю подгорающий фильтр и снова закуриваю. Хотя от горечи уже подташнивает. Не даю даже слова вставить, не вглядываюсь в его лицо, просто ору, будто сквозь него. Как в стену. — Проваливай. Просто, блять, проваливай. Не порти жизнь ни мне, ни Илье. Я выстрадала его. Он мой. Смысл. Жизнь. И единственный человек, достойный искренней от всего сердца любви. Я не отдам его тебе. Я не позволю подвинуть меня.

— Ангелина, успокойся, вас слышно в кафе. Илья успел заметить твое отсутствие, и он явно объелся и хочет спать, — голос сестры выдергивает обратно в реальность. Меня выключает так же внезапно, как я вспыхнула недавно. Будто отключили питание, выдернув шнур из розетки. — Ты же не курила, — удивленно приподнимает бровь, поправляет очки и забирает сигарету из моих рук. — И начинать точно не стоит, — покачивает осуждающе головой. — Пойдем, — берет меня за руку, а я чувствую, какие горячие ее пальцы, а мои будто заледенели, хотя на улице тепло, даже жарковато. — А тебе, Алексей, я советую забрать жену с ребенком и покинуть наш праздник. Достаточно уже случившегося. Неправильно ты все сделал, даже если хотел как лучше.

По пути обратно мы натыкаемся на Лелю, на руках которой крутится беспокойно дочь. Ее взгляд, если бы мог, убил бы меня на месте, но мне так все равно. Запал иссяк. Деньги все еще натирают грудь, а нервы расшатаны, как старые доски в разваливающемся заборе. И делать вид, что все в порядке, безумно сложно. Еще сложнее врать и притворяться перед сыном.

И если вы думаете, что после моего представления он уходит, то ошибаетесь. Картинно и безумно долго по моим меркам он прощается с Ильей. Обещает в ближайшие дни встретиться и провести вместе время. Улыбается тепло-тепло, что кажется в крайней степени наигранно. И мой ребенок хмурится. Серьезно смотрит совсем не взглядом пятилетнего. Кивком соглашается встретиться. Не говорит и пары слов, но внимательно и сосредоточено слушает, а после просто убегает ко мне и, крепко обняв, просит ехать домой.