Постскриптум

Anzholik

И ведь все так просто. Взять и позволить себе забыться на какие-то пару десятков минут, наплевав на то, что после чувство вины и гребаная совесть задушат. Особенно когда его руки сжимают до синяков мою грудь. А следом, схватив волосы на затылке, заставляет прогнуться, оттягивая до боли. Наказывает за то, что бужу в нем весь этот противоречивый коктейль. А меня заводит. Затапливает. Когда он всасывает кожу на шее. Другой рукой оглаживает бедро, а после срывает чулок с застежки.

— Ты же знаешь, что это рано или поздно случится, — уверенность и дрожь в голосе одновременно. — Что я не железный. Что ты не железная. — Не дает ответить. Затыкает собой. Дышит как после

стометровки, на секунду отрываясь и снова целуя. А следом второй чулок сорван. Пояс бесхозно висит.

— Ты меня разоряешь. — Чулки жалко. Дорогие были, между прочим. Не часто я на подобное позволяю себе раскошелиться.

— Куплю тебе новые, — губами по плечу. Лицом утопая в волосах. Прикусывая мочку.

— Жене купи, — шепчу, ерзая. Потираясь о его вздыбленную ширинку.

— Дура, — позволяет стянуть окончательно рубашку. Вжимает в себя — сердце к сердцу, кожа к коже. И да. Это восхитительное ощущение. Просовывает между нами руку, спускается к трусам. Резко дернув в сторону, то ли случайно, то ли намеренно рвет. Не так, как в вульгарных фантазиях, одним четким движением, будто это легко. А лишь с одной стороны, и теперь те, пострадавшие, висят на бедре. Жалко. Но возбуждает до невозможности. Этакое клише.

Ласкает рукой, а я сама двигаюсь в такт его пальцев. Идеально и то, что нужно. А губы уже пульсируют, припухшие от поцелуев, но остановиться смерти подобно. Потому что сладко. И черт его знает, повторится ли снова. Ладно. Черт его знает, КОГДА повторится. В повторе что-то сомнений нет. Пугает. Немного. Обнадеживает. Сильно. И глупо.

Главное не успеть покрыться льдом в ожидании.

Вставляет сразу три пальца до самых костяшек. Распирая изнутри. Мычу в его губы. Насаживаюсь сама, а руки уже расстегивают ремень. Подцепив собачку, пальцы тянут ее вниз, а после резко мешающую ткань к ногам. И уже твердый, гладкий и с потрясающе влажной головкой член ложится мне в руку. Провожу с наслаждением по стволу, очерчиваю каждую бугрящуюся венку кончиками пальцев. Сдерживаясь, чтобы не ввести его в себя. Сжимаю у основания. Дрожу вместе с Лешей всем телом.

Что может быть более отчаянным, чем взаимная дрочка? Что может быть настолько сводящим с ума, как вынужденная дистанция и непреодолимая стена несогласия на что-то более серьезное? Я хочу. Но не могу. Он хочет. Но не давит, ждет. И все так, как у перевозбужденных подростков. Рвано. Дико. На пределе. Когда его пальцы, почти причиняя боль, таранят мое тело, а я крепко сжимаю их внутри и его в своей руке.

Происходящее выжигает изнутри. Клеймит, и я понимаю, что даже секс был бы менее интимен, чем то, что творится в данный момент. Потому что его губы просто везде. Шея. Плечи. Ключицы. Подбородок и щеки. А после с тихим, хриплым полустоном лишая воздуха. И мне кажется, что я или умру, кончая, или задохнусь им.

Упираюсь головкой в клитор. Буквально вдавливаю и хриплю, сдерживая гребаные стоны. Мне так мало нужно сейчас. Так мало… Ноги сводит судорогой и хочется выть в голос от силы ощущений. Быстро-быстро двигаю рукой по стволу. Хочу кончить вместе. Вздрогнуть синхронно. Разделить наслаждение на двоих. И у меня получается. Будто в предсмертной конвульсии выгибаюсь. Чувствуя, как пульсирует все внутри, с какой силой сокращаются мышцы. Вокруг его пальцев, внутри моей хватки, и горячая сперма окропляет тело. Вязкие брызги по животу, и бедрам. По возбужденно торчащему клитору.

— Оближи. — Я понимаю, о чем он. — Сейчас, — не приказ, мольба. Нужда. Упавшая стена во взгляде напротив. Горящие карие глаза. И я поднимаю руку. Вбираю в рот сразу два пальца в белесой

жидкости и вылизываю. Как кошка… до последней капли. Все что было. Не упустив ни грамма. Чтобы в тот же миг утонуть в благодарном поцелуе. Разделить с ним это ощущение единения. Словно смешались друг в друге. Оторваться от него и смотреть, как он делает ровно то же самое. Без комплексов. Вылизывая часть меня со своей руки. Бог ты мой… А можно после на репите повторить этот момент? Много раз. Бесконечное количество раз. Потому что это, черт возьми, самое прекрасное из того, что я видела. И будь он проклят, потому что ни разу раньше так не делал.

И эта новизна дает четкое понимание, что пропали мы. И как теперь выпутаться — не знаю. Как справиться со всем. И не потерять то, что дается редко и, похоже, все-таки навсегда, раз даже годы не смогли убить. Как?! Кто там сверху есть? Вы затеяли игру. Теперь помогите. Потому что мне не справиться, да и ему вряд ли тоже.

========== 11. ==========

Проснувшись утром, а точнее ближе к обеду, отмечаю, что Леши и след простыл, а ребенок спокойно пожевал вчерашний салат и сидит с кружкой компота, увлеченно смотря мультики. Сказать, что подобное меня удивляет, значит не сказать ровным счетом ничего. Сонная, лохматая и с чертовски ноющей спиной, стою и взираю на собственное чадо.

— И как давно ты проснулся, вреднитель? — шутливо спрашиваю, но выходит хрипло. Подскакиваю к ребенку и начинаю его щекотать. От чего мы через пару минут переворачиваем верх дном весь диван, валяемся и хохочем. Настроение у Ильюши отличное, я сама на каком-то странном подъеме. Из головы словно испарилось на фиг все. Тотально. Вообще не думается, не страдается, а совесть, помахав ручкой, улеглась в зимнюю спячку. Не иначе.

— Папа сказал, что не нужно тебя будить. Мы позавтракали, и он уехал домой, — пытаясь отдышаться после долгого смеха и баловства, наконец отвечает сын. А я хмыкаю. Ну да, ну да. Домой он уехал, как же. Это же тебе не ночевка в однушке и не среднего качества дрочево в ванной. Господи, свалил и слава богу. Нервам спокойнее и меньше в квартире народа — больше кислорода.

Решаю сделать Илье приятно и, достав необходимые ингредиенты, начинаю замешивать тесто на блинчики. Благо творог остался с недавнего заказа, и пара ложек изюма в моем доме найдется всегда. Уже успев быстро принять душ и вычистив зубы, мурлычу себе под нос какую-то дичь, что застряла в голове, когда я вчера слушала радио. И вот в таком расположении духа меня и застает Кирилл, двери которому любезно открыл ребенок.

— О, у кого-то сегодня натуральная улыбка? Надо же. Тебя кто-то трахнул, или ты просто, наконец, поняла, какая она, «та самая» правильная нога, с которой нужно вставать по утрам? — последнее, разумеется, шепотом, а я в ответ шлепаю его жирной силиконовой лопаточкой прямо по носу, вымазав его начинкой для блинов. Ему повезло, что я еще не начала печь, иначе бы огрела его горячей и точно не такой мягкой штуковиной. — Понятно, походу ты просто неадекват сегодня, дэ? — Усаживается за стол и начинает внаглую выковыривать из творога изюм.

— Эй, ты офигел? Не трогай еду ребенка, увалень, а то выпинаю отсюда и заставлю после жрать кошачьи консервы. — Бью в этот раз лопаточкой по рукам.

— У тебя их нет. Или ты специально для такого случая когда-то затарилась? — приподнимает бровь, а я молча ухмыляюсь. — Да ладно? И что, вкусно? — Боже, меня сейчас к чертям разорвет. Ржу в голос, как истинная истеричка, явно не в состоянии сейчас разлить равномерно тесто по сковороде. Кир же посмеивается, не совсем понимая причину моего настроения.