Посольство
Шрифт:
– Наша дружба с Англией для вас - кость в горле. Уж не ревнуете ли вы?
– Да-да-да, Британия - это пятьдесят первый штат, а Франция скатывается в объятия коммунистов. Однако Британия торгует с Восточным блоком куда шире, чем мы. Все понятно, вы ненавидите де Голля за то, что он не желает плясать под вашу дудку, как все прочие. Он осмеливается иметь и отстаивать собственное мнение, и вы этого перенести не в силах.
– Может быть, хватит?
– вмешался Гэмбл.
Котт, разгоряченный спором, со смехом похлопал Остина по плечу. Тот сосредоточенно
– Джим, ты читал в "Тайме", что Сайгон приводится в порядок? Тамошние власти смотрят на вещи здраво и потому решили легализовать публичные дома. Законопроект был внесен министром социального обеспечения Нгуен Фу Ке.
Все засмеялись.
– И прошло?
– спросил Гэмбл.
– Еще бы ему не пройти!
– Я написал в редакцию, - продолжал Остин.
– "Примите поздравления по случаю блестящего репортажа о наведении порядка в Сайгоне. Многие, правда, считают, что с задачей легализации проституции успешней, чем министр, справился бы его сын Фук Ке, являющийся крупным специалистом в этой области".
Снова раздался общий смех, и Гэмбл оценил умение Остина разрядить атмосферу. Он стал пробираться к выходу и в дверях соседней комнаты вдруг услышал:
– Она здесь работает?
– Здесь. Девушка весьма смышленая, она выяснит, здесь ли он. Итак, держим связь?
– Отлично.
Гэмбл по голосам узнал говоривших: это были корреспон - денты двух английских утренних газет. Фамилия одного была Эффингэм.("Это вы Эффингэм?
– Прилагаю к этому все усилия, сэр"). Он постарался пройти незамеченным. Этого только не хватало: журналисты получают информацию через служащих посольства. Надо бы предупредить Шеннона.
– Друг мой...
– окликнули его по-французски.
Гэмбл, вздрогнув от неожиданности, заставил себя любезно улыбнуться:
– Мадам?
Это была Мадлен Бабироль, старейшая швейцарская журна - листка, разнюхивавшая тайны министерских канцелярий ещё - как казалось Гэмблу - от сотворения мира и уж, во всяком случае, задолго до Гитлера. В старые добрые времена про неё говорили, что достаточно взять репортаж мадам Баби - роль, вывернуть его наизнанку и получить представление об описываемых событиях немного более точное, чем астрологи - ческий прогноз на неделю.
Выглядела мадам Бабироль так, словно дня четыре пролежала в могиле, а потом была поспешно откопана и облачена в черны бархатный редингот, шарф и сапожки - хоть сейчас в седло. Седые волосы её, собранные на макушке в крохотный пучок-крышечку, толстые щеки, расширявшиеся книзу и там переходящие в двойной подбородок в сочетании с золотым пенсне делали её поразительно похожей на престарелую недоваренную черепаху.
– Скашите, дрюг мой, бюдет ли коммюнике?
– прозвучал голос, раздававшийся когда-то в кулуарах Лиги Наций и в бункере Гитлера.
– Вероятно, но наверное сказать не могу.
– Но во всяком слючае минют пиять у нас ещё есть?
– Разумеется, мадам.
–
– сейчас же окликнули его снова.
– Ты это ви-дел?
– Хигсон протягивал ему дневной выпуск "Франс-Суар".
Всю первую полосу под гигантским заголовком "ПОХИЩЕНИЕ" занимали две фотографии - чуть туманные "крупешники", снятые камерами с телескопическими объективами. На одной боролись трое мужчин, а за спиной у них возвышалось здание, которое при желании можно было счесть посольством. Фотография была снабжена стрелками и подписями: "русский С.А.Горенко", "агент ЦРУ", "мосье Х, сотрудник посольства". Гэмбл всматривался, стараясь узнать в этом "Х" Шеннона. Четвертый персонаж, видный со спины, тоже был обозначен как "агент ЦРУ".
На другом снимке был запечатлен двор посольства и двое мужчин, явно замышлявших недоброе. Подписи поясняли: "мосье Дюнинже, сотрудник посольства, и мосье Рухмайер, агент ЦРУ". Ну, хорошо, первый - это, очевидно, Даннинджер, но кто такой это загадочный Рухмайер, Гэмбл понятия не имел.
Его плотно обступили журналисты.
– Ну, что, Джим?
– продолжал Хигсон.
– Как прошла встреча с министром? Французы утверждают - "весьма бурно", а министр якобы "был резок". Другими словами, разругались вдрызг. Так это?
– Не знаю.
– Это все похоже на правду, - заметил Остин.
– Кто эти парни на фотографии? Ты узнаешь кого-нибудь?
– Я не знаю, откуда взялись эти снимки, впервые их вижу. По-моему, это липа - монтаж. Может быть, во "Франс-Суар" их передали русские из посольства.
Раздался недоверчивый гул: журналисты заговорили все сразу.
– Дайте-ка мне, я выясню, - Гэмбл взял газету и напра-вился к дверям.
Наверху, в приемной, Торелло попросил его подождать и унес газету в кабинет, откуда вскоре появился Шеннон:
– Джим, посол просит вас выяснить происхождение этих фотографий.
– Попытаюсь, - сказал Гэмбл, - но особых надежд на успех не питаю и вам не советую.
– Он снова стал вглядываться в снимки.
– Это длиннофокусный телеобъектив, - сказал Шеннон.
– Поинтересуйтесь, с какой точки велась съемка, и откуда приплыли фотографии в редакцию.
– Напротив посольства постоянно торчат машины. Снято, похоже, с Елисейских Полей. Да! Теперь вот что: у меня там внизу орава журналистов, они ждут ваших впечатлений от встречи в МИД, а теперь ещё и насчет фотографий.
– Вот наше заявление.
Гэмбл взял протянутый ему листок бумаги. Там кратко и в нарочито безмятежном тоне говорилось о состоявшейся встрече министра иностранных дел Франции с послом Соединенных Штатов, в ходе которой посол ещё раз заявил, что все слухи о похищении ни на чем не основаны, и посольство не имеет никакого отношения к инциденту. Сморщив лоб, Гэмбл сквозь сигаретный дым посмотрел на Шеннона.
– Это все?
– Мы и на это-то еле вырвали согласие госдепа. А чего бы вам хотелось?