Посол с Коморры
Шрифт:
— Ложь, — взвился Лоуллов сопланетник. Зачем же гак глупо попадаться на вранье. Я-то могу все доказать, даже показать:
— Посмотрите сами, — и указал им на экран, прокрутив сцены из памяти моего «покойника», как-то раз он был на такой церемонии.
Мерзкое убийство, по правде сказать. Землянам оно тоже, видно по всему, не понравилось. Но не успели они высказаться, как господин Ут бросился на меня. Некоторое время я с удовольствием наблюдал, как он пытается поколотить мое голографическое изображение, я ведь не кретин, чтобы самому подставляться, после чего пояснил:
— Агрессивность есть свойство иерархических цивилизаций, — и отрадно же мне было видеть, как резко насупились земляне,
— Вы ведь не можете дать гарантии господину 120-му? Коморрянин только прошипел:
— Могу дать гарантии, что этого дела мы так не оставим. Идемте, заключил он повелительно, как будто люди были его вассалами.
Произошла заминка, и тут я решил их доконать:
— Вы ведь Лоулла хотели видеть? Так он согласен, можете с ним поговорить.
Не стал я им, правда, сообщать, как мне долго пришлось Лоулла уговаривать, с какой неохотой он согласился на эту встречу. Сейчас он стоял позади меня и сразу же выскользнул к гостям. Едва-едва я успел поставить прозрачную стену — на всякий случай. Секунду-другую оба коморрянина смотрели друг на друга. От них исходило немое напряжение, ощущаемое даже мной. И…и не Лоулл, а тот, другой, отвел глаза. Землянин, по имени Фил Консорт, спросил:
— Как вы себя чувствуете? — Лоулл обернулся к нему, не отрывая в то же время взгляд от господина Ута:
— Прекрасно, лучше, чем раньше.
Эта фраза имела еще один, дополнительный, смысл для его соплеменника. Тот разозлился еще больше, хотя это уже казалось невозможным.
— Вы хотите вернуться домой?
Я не уловил, кто это поинтересовался.
— Нет, — резко ответил Лоулл.
Но это была неправда. Несмотря на все мои старания, он оставался коморрянином до мозга костей, и его до стона тянуло туда, где его ждала быстрая, верная и мучительная смерть. Я понял, что он ведет какую-то свою игру, добиваясь одному ему известной цели.
— Его обработали, — заявил господин Ут.
— Это у нас на Коморре людей обрабатывают, — отрезал Лоулл, — а не здесь.
— Предатель! — завопил представитель Коморры. — Изменник, ты еще…
Мой «покойник», видать, дошел до предела, поскольку закричал:
— А ты… ты убийца. Это ты продал Онка, чтобы стать советником!
Судя по всему, он давно мечтал все это высказать и за эту возможность был готов расстаться с жизнью. На землян жалко было смотреть. Они сидели, разевая рты, как бестолковые статисты и только что успевали следить за событиями. Если бы ненависть была веществом, им бы уже негде было бы повернуться. Лоулл кричат:
— Что, не достать, зубы коротки, да подавись ты своей Коморрой…
Ого, это уже истерика, пора вмешиваться. Я нажал кнопку, и стена между Лоуллом и гостями, загустев, стала непроницаемой. Но страсти за нею продолжали бушевать. Наш представитель, наконец, счел нужным высказаться:
— Вот видите, господин Ут, присутствие Лоулла у нас акт добровольный, так что межпланетные правила соблюдены.
— Я требую экспертизы сознания.
— Во-первых, это возможно, только если он сам согласится. Во-вторых, единых критериев не существует, а стандартные тесты, он, я думаю, пройдет без труда…
— Как вы можете претендовать на контакты с нами, если у вас нет никаких законов и вы не можете укротить собственных людей…
— Что вы, в таких законах мы просто не нуждаемся, наши собратья достаточно сообразительны…
Дальше слушать их мне становилось неинтересно. Я вернулся к Лоуллу, и, надо сказать, вид у него был самый что ни на есть измученный и несчастный. Мне надо было кое-что уточнить:
— Послушай, что они в тебя так вцепились. Ведь ты для них — все равно что мертвец? Он тяжко вздохнул:
— Тебе это очень трудно понять. Это противоречит одной из аксиом Великого Аксиоматика:
— Но это же. — я чуть не сказал — «глупость», но осекся. Чужие заблуждения надо уважать. Еще один момент был для меня не совсем ясен:
— А что у тебя с господином Утом, все-таки?
— Это очень просто. Ты, наверное, не слишком подробно просмотрел мою память. — Мне стало неловко, но Лоулл, похоже, нисколько не обиделся, просто констатировал это, как факт. — Так вот, когда нас обучают, так сказать, жизненным правилам, считается, что в этот особо опасный период некоторые особи могут уклоняться от догм. Учитель при решении тех или иных задач должен наблюдать за учениками и… исправлять отклонения. Наш учитель был превосходным учителем, но он не исправлял отклонения. А все особо приближенные имеют в мозге «пятно», усиливающее их телепатические способности. Они находят вышедших за стандарт и, в зависимости от степени отклонения, решают их участь. Моего учителя поставили на работу, где люди сходят с ума. А нас отдали господину Уту, который и донес на нашего учителя. Как он нас мучил, скотина… А мы ничего не могли сделать, у него же «пятно», и мы для него как марионетки. Вот я и проверил, могу ли теперь устоять перед его нажимом. Могу, но пока мне это дорого дается… Но это не важно… Вот что теперь делать?
— Вряд ли они пойдут на конфликт, не сумасшедшие же. Пошумят и оставят тебя в покое.
— Ты их плохо себе представляешь. Даже сам Великий Аксиоматик такой же раб аксиом, как и его последний слуга. У них же нет ничего важнее. Пусть гибнет Вселенная, но Коморра вечна и неизменна. Кроме того, отсутствие развития понуждает их все время искать источник поживы. Они не могут справиться с хаосом, который сами же порождают, иначе чем пожирая чужие миры. А теперь они должны доказать свое могущество землянам, дабы те вступили с ними в союз и послужили, в свою очередь, Великим Аксиомам. Вот видишь, как я им нужен.
Слова Лоулла меня поразили, но не страхом перед коморрянами, а тем, как спокойно он говорил о своей прежней миссии. Немыслимо, как вообще разумное существо может согласиться участвовать в подобной затее. Наверное, он легко прочел эти мои мысли, поскольку сделался еще более унылым:
— Тебе этого не понять, 120-й. Я все равно обречен, что бы ты ни сделал.
Я глубоко задумался. Действительно, положение казалось если и не безнадежным, то достаточно трудным.
Не то чтобы Фил Консорт вовсе не доверял своему седьмому чувству, просто он не всегда его хорошо понимал. Особенно если видимое и логически выводимое противоречило его внутреннему чутью. Причина же была в том, что если зрительно или же по логической цепочке всегда можно было добраться до исходных данных, то его внутреннее око, или из-за собственного несовершенства, или в силу его природы, давало ему достоверную, но не конкретную информацию. Примерно как гадалка: «будет тебе дальняя дорога при пиковом интересе, бойся усатых мужчин и рыжих собак». Если внешняя сторона событий вызывала у него только некоторую озабоченность, то внутренняя подоплека, которую он даже не смог бы сформулировать, вызывала у него постоянное напряжение. Он чувствовал себя как бы балансирующим на доске, уложенной поверх острой вершины скалы. Причем каждый его шаг непредсказуемо смещал равновесие в какую-то сторону. Апогея это состояние достигло, когда они вернулись от 120-го. Сначала, сморенный усталостью, Фил заснул как убитый. Но среди ночи неожиданно проснулся с совершенно ясной головой, дрожа от возбуждения. Его захватила непреодолимая потребность видеть Лоулла. Наедине. Без ревнивого ока официальной Коморры. И он был уверен, что тот пойдет на контакт.