Послы
Шрифт:
— То есть…
Прежде чем ответить, Стрезер остановил на нем долгий взгляд.
— Я имел в виду Сару. Мне во что бы то ни стало — хотя она решительно от меня отреклась — нужно еще раз с нею поговорить. Так распрощаться с ней я не могу.
— Стало быть, она держалась крайне неприятно?
Стрезер вздохнул.
— Она держалась так, как я и ожидал. То есть как и должна была держаться с того момента, когда они почувствовали, что недовольны нами. Мы предоставили им, — продолжал он, — все мыслимые и немыслимые удовольствия, а они посмотрели, приблизились и не пожелали от нас ничего принять.
— Можно, как
— Вот-вот! А тон, каким Сара сегодня утром выказывала свое недовольство, — тон, которым, продолжая твое сравнение, заявляла, что не станет пить, — не оставляет нам никаких надежд.
Чэд помолчал и затем, словно утешаясь, сказал:
— Но мы, по правде сказать, и не рассчитывали, что они останутся всем довольны.
— Не знаю, не знаю, — пробормотал Стрезер в раздумье. — Мне, во всяком случае, хотелось их ублаготворить. Впрочем, — сказал он уже громче, — не сомневаюсь: именно мои старания и оказались никуда не годными.
— Вы чудо что за человек. Право, мне иногда кажется, что вы мне только снитесь! — воскликнул Чэд. — Ну а раз вы не греза, а настоящий, — добавил он, — остальное — трын-трава.
— Настоящий-то я настоящий, только уж очень нелепый и смешной — самому себе неспособен себя объяснить. Где уж им меня понять? Я на них не в претензии.
— Вот как. Зато они к нам в претензии, — обронил Чэд вполне добродушно, и Стрезер вновь отметил про себя, что его юный друг в прекрасном расположении духа. — Мне, поверьте, очень неловко, — продолжал Чэд, — но все же хотел бы напомнить, что вам не помешает хорошенько подумать… — И он замолчал, словно опасаясь навязываться.
Но Стрезер жаждал выслушать все до конца:
— Договаривай, договаривай…
— Ну, в вашем возрасте… и зная, сколько, если сбудется то, что намечалось, матушка может для вас сделать и кем стать…
Природная щепетильность не пускала Чэда дальше этого предела, и в следующее мгновение Стрезер переложил груз на себя.
— При моем необеспеченном будущем. И очень ограниченных способностях заботиться о собственной персоне. Зная, как отменно сделает это она. С ее состоянием, добрым сердцем и неизменным — просто чудо каким! — согласием так далеко зайти. Все так, все так, — подвел он итог. — Таковы упрямые факты.
Чэд, однако, пожелал прибавить к перечисленным еще один:
— И потом, ведь матушка вам и вправду очень дорога. Разве не так?
Его старший друг медленно повернулся к нему.
— Ты поедешь?
— Поеду, если вы скажете, что считаете, мне надо. Вы же знаете, — добавил он, — я был готов еще полтора месяца назад.
— Знаю, — ответил Стрезер. — Только тогда ты не знал, что я не готов. А теперь ты готов, потому что это знаешь.
— Пожалуй, что так, — согласился Чэд. — Но как бы там ни было, я говорю искренне. Вы предлагаете взять все на себя. За кого же вы меня принимаете, полагая, что я способен допустить, чтобы вы расплачивались один?
Они стояли у парапета рядом, и Стрезер, словно желая заверить молодого человека, что он не совсем без средств, одобрительно потрепал его по плечу, но тот не успокаивался и из чувства справедливости вновь вернулся к так называемому материальному вопросу.
— Но вы отказываетесь — извините, я называю вещи своими именами, — вы отказываетесь от денег. Возможно, от больших денег.
—
— Совершенно верно. Но у меня есть определенная сумма, — возразил, помолчав, Чэд. — Тогда как о вас, дорогой мой, о вас…
— Никак не скажешь, — продолжил за него Стрезер, — что я владею «суммой», определенной или неопределенной? Весьма справедливо. Тем не менее с голоду я не помру.
— Об этом не может быть и речи! — подчеркнуто горячо заявил Чэд, и они, довольные друг другом, продолжали разговор, хотя в нем по какой-то причине произошла небольшая пауза, в течение которой младший из собеседников принялся мысленно взвешивать, будет ли тактичным тотчас и тут же обещать старшему обеспечить помянутую гарантию от голодной смерти. Однако на всякий случай решил пока за наилучшее воздержаться, тем паче что к концу следующей минуты они уже двинулись в совсем ином направлении. Нарушая ход беседы, Стрезер вдруг вернулся к затронутой ранее теме — встрече Чэда с Сарой, поинтересовавшись, не дошло ли во время их свидания до так называемой «сцены». Чэд ответил, что, напротив, они были отменно вежливы, добавив, однако, что Салли не принадлежит к числу женщин, которые ошибочно думают, будто учтивостью можно пренебрегать. — К тому же у нее связаны руки. Я с самого начала, — лукаво заметил он, — постарался взять над ней верх.
— Ты имеешь в виду — она очень много от тебя получила.
— Меньше, не нарушая приличий, я, разумеется, и не мог ей дать; только, думается, она не ожидала, что я предоставлю ей столько удовольствий. И набросилась на них, прежде чем что-либо сообразила.
— И, потребляя, вошла во вкус, — сказал Стрезер.
— Вошла во вкус… и больше, чем ожидала. — И тут же последовало: — Только я не пришелся ей по вкусу. Ко мне, честно говоря, у нее явная неприязнь.
— Зачем же тогда она тянет тебя домой?
— Затем, что чувство неприязни возмещается чувством победы. Если ей удастся залучить меня туда, это будет ее победой.
Стрезер мысленно, не торопясь, прошелся по этой цепочке аргументов.
— Да, — кивнул он, — пожалуй, ты прав. Но какой смысл в подобной победе, если, опутанный, чувствуя ее неприязнь к себе и испытывая не меньшую к ней, ты по приезде неизбежно будешь с ней в натянутых отношениях.
— Ах, — возразил Чэд, — дома она это как-нибудь перетерпит. Одно то, что я завязну в Вулете, доставит ей сладкое чувство победы. Невыносим я для нее в Париже.
— Иными словами, ей невыносима…
— Вот именно…
Чэд мгновенно понял, что его поняли, и теперь оба собеседника ближе, чем когда-либо прежде, подошли к необходимости назвать мадам де Вионе. Однако в силу поставленных ими ограничений в воздухе лишь витало, что миссис Покок сильно ееневзлюбила, имя же этой леди так и не было названо. Это умолчание добавило штрих к само собой разумеющемуся признанию редкостной дружбы между нею и Чэдом. Сам он впервые позволил себе в такой мере приоткрыть последний покров над этим дивом, заговорив сейчас о том, каким проклятым и задавленным окажется дома в свете тех чувств, какие она уже вызвала в Вулете.