Последыш
Шрифт:
Ника задумалась так глубоко, что тяпнула себя по ноге. Чертыхнувшись, она отбросила тяпку в сторону, присела и стала ощупывать ступню и пальцы. Разбила кожу на ступне до крови, но к счастью, не очень глубоко. Зато теперь можно идти домой, причина очень даже уважительная — нужно обработать рану, чтобы не загноилась. Какая-никакая, а самка.
Кровь сочилась, но обмотать было нечем. Не рвать же на части одежду? А кроме нее в распоряжении Ники имелись только шлепанцы и пластиковая бутылка с водой. Доковыляв к траве на краю поля, где в тени была спрятана вода, Ника достала бутылку,
И так увлеклась ощущением чистоты и легкости, которое давала вода, журчанием струйки и свежим запахом собственной сладкой крови, что не заметила, как к ней подобрались близко.
— Не ожидал тебя тут увидеть, — раздалось из-за спины.
Моментально Ника поняла, кто это. Вскочила, отбросив бутылку, забыв и про воду, и про рану на ноге. Развернулась. Так и есть — Крауфранц. Как в непреходящем длительном кошмаре, мучающем каждую ночь — самец после охоты, разгоряченный и обнаженный, покрытый следами смятой травы и крови сожранного зайца. Весь в отца. А вокруг никого, кроме них двоих, только солнце садится, окрашивая небо золотом, которое вскоре сменится красными разводами. Если бы не собственный аромат крови, она бы вовремя обнаружила, как приближается опасность и успела сбежать, но слишком уж увлеклась самолечением, все прозевала… и это плохо.
С другой стороны, он один. Будь тут компания, уследить за каждым было бы куда сложней. Держись за эту мысль, Ника, потому что это единственный светлый момент в происходящем.
— Чего молчишь? — Крауфранц оскалил зубы, но не угрожая, а демонстративно, красуясь перед самкой, потом повел носом и вытянулся струной, откидывая плечи назад. Смотри, какие широкие. Смотри, какой я сильный, молодой. Я — главный, поняла?
Ника сглотнула, но не отступила. Как же — стоит вызвать в самце охотничий инстинкт и он бросится на нее, по глазам видно, бросится и будет только рад провокации.
Взгляд невольно опускался с его лица ниже. Голая грудь, только-только покрывающаяся волосами, крепкие выпуклые мышцы. Руки висят по швам, а пальцы скрючены, как будто готовятся вцепиться в добычу. Всего-то на пару лет ее старше, но по слухам баб гонять умеет уже года три.
Дернув голову вперед, Крауфранц осмотрел ее волосы, во время самопомощи выбившиеся из-под уродливой соломенной шляпы и его член, до этого висевший мешком вдруг шевельнулся и стал увеличиваться в размерах. Ника чуть не забыла, что никак нельзя убегать и непроизвольно подалась назад. Тогда Крауфранц так же быстро подался вперед и его член, словно живой, расправился, поднимаясь вверх.
— Видишь, как я рад тебя видеть? — не прекращая ухмыляться, спросил он.
Ника не стала снова смотреть на эту штуковину, центр всей его опасности, на главное оружие самцов, которая может причинить уйму боли, так, казалось, опасности меньше, а вместо этого уставилась ему в глаза. Сердце стучало, гремело, не давая сосредоточиться и что-нибудь предпринять.
— Думаю, ты тоже рада меня видеть.
— Я ранена! — крикнула Ника, не рассчитав голоса. Получился жалкий писк. Но это к лучшему — может, спугнет.
— Ничего. Царапина на ножке… какая мелочь.
При слове
— Мне больно, — сглотнув, сказала Ника.
— Покажи, что под твоим платьем.
— Нет.
Крауфранц проигнорировал отказ и снова подался вперед.
Истинный сын альфы, который вполне мог сменить на посту отца. По слухам, подходящий наследник.
Жаркое солнце, хоть и садилось потихоньку, пекло во всю силу, но Ника чувствовала только ледяной холод. От земли шел холод, от молодого мужского тела шел холод, а его член, который превратился в палку, в пику, в кол, желающий проткнуть тебя насквозь, покачивался, ожидая, когда же дойдет до дела. Он хотел внутрь, в живое тепло, шевелиться там, двигаться, поворачиваться и тереться, и не думал, хочется ли этому теплу вторжения и будет ли ему приятно.
Он хотел покорять и чтобы ему покорялись. На остальное плевать.
Ника заледенела от этого мороза. Если придется бежать, ноги точно запутаются, она упадет как подкошенная и не сможет подняться. Тогда все и произойдет.
— Покажи, или я посмотрю сам, — прошептал Крауфранц, а его глаза откровенно горели тем ужасающим огнем, который не дает никому спуску.
— Олимп запретил трогать маленьких самок! — сглотнула Ника, признав тем самым, что прекрасно понимает, что именно ему нужно, что он хочет сейчас с ней сделать.
Ухмылка сделалась шире:
— Мы можем обойтись другими методами. Ты умеешь сосать? Облизывать леденец со всех сторон? Твой ротик вполне заменит дырку между ног — просто откроешь его пошире и пустишь моего младшего брата.
Он поднял руку и обхватил рукой свой член. Задрал еще выше, как флаг, которым гордился сверх меры. Не желая смотреть, она все равно уставилась вниз, увидев его в пальцах, словно глаз одноголового голого животного, который внимательно следит за дрожащим женским телом, где вскоре побывает. Прямо как будто оценивал, нетерпеливо подрагивая.
— Просто будешь делать, как я говорю, глотать глубже, хорошо работать язычком и никто не пострадает, — почти промурлыкал Крауфранц.
Нику от представленной картины — взять в рот этого урода — чуть не стошнило — как змею проглотить. Приступ был таким неожиданным, что она согнулась, с трудом сдерживая бушующий желудок. А может, неплохая мысль — выблевать ему на ноги завтрак? Может, так ответ будет более понятен?
Но опыт недолгих прожитых лет говорил, что станет хуже. Самцы холят и лелеют свои причиндалы и любят куда больше самок, которые созданы только чтобы эти самые причиндалы ублажать.
— Показывай, что под платьем, — негромкий голос Крауфранца заледенел. — Живо! Считаю до трех. Раз.
— Хорошо, — Ника разогнулась и схватилась за подол. Резко подняла его до колен. Взгляд Крауфранца опустился вниз и он снова облизался. Признак его желания толстой палкой покачивался, как маятник, как будто поворачивался в сторону Ники.
— Только отвернись на секунду, мне так будет проще, — срывающимся голосом пролепетала она. Самцы любят, когда их упрашивают, говорят, тогда обладание становится для них более сладким.