Последняя семья
Шрифт:
Мать вышла через черный ход с ружьем в руках и торопливо зашагала к сыну. На ней совсем ничего не было – только очки и купальная шапочка. Она сдернула полотенце с головы Милтона и с силой вогнала ружейный ствол прямо в поврежденный глаз, а приклад уткнула в землю между растопыренными ногами отца. Рука отца вдруг сжалась в кулак, трава зашелестела.
– Он не умер! – испугался Мартин. – Будешь бить в другой глаз?
– Рефлекторное движение. Отправляйся-ка домой, если не хочешь испачкать свою новенькую пижаму. И запомни, если кто-нибудь будет тебя расспрашивать, отвечай, что спал и ничего не слышал, вообще ничего. А отец крепко набирался в последние дни.
Мартин чмокнул ее в подставленную щеку.
– Всем на него наплевать, – повторил он для верности. – Пил все время. Плакал. И ты ведь предупреждала его перед тем, как проткнула глаз? Помнишь, предупреждала?
– Нет, Мартин. Хорошенько выслушай мамочку. Забудь и предупреждение, и продырявленный глаз, потому что этого вообще не было. Если проговоришься, то нас посадят на электрический стул или повесят, а потом зароют в холодную землю, и нас сожрут черви.
– Превратят нас в скелеты?
– Именно так.
Мартин кивнул сам себе в точности, как кивнул маме той ночью. Тогда она улыбнулась ему, поцеловала в лоб, взъерошила волосы и, взяв за плечи, развернула в сторону двери.
– Иди в дом, прочитай молитву и ложись в свою постельку. Я загляну потом и укрою тебя получше.
Она притянула сына к себе так, что его лицо оказалось прижатым к треугольнику волос у нее между ног. Он ощутил терпкий запах ее пота и – совсем чуть-чуть – мочи. Вдохнув его, Мартин почему-то успокоился. Потом мать подтолкнула его к дому.
Мартин вернулся к себе в комнату, встал коленями на плетеный коврик и начал молиться. Он никогда не забывал о молитве. Потом он услышал грохот, словно кто-то взорвал во дворе петарду. Еще до того, как Мартин успел перечислить все свои просьбы Создателю – и среди них новую, чтобы папина душа попала на небеса, – он услышал, что мама вернулась, закрылась в душе и включила воду. Мальчик дочитал «Отче наш», забрался в кровать и прислушался. Мать напевала – верный признак, что она веселится на всю катушку. «Я смою его со своих волос... со своих волос... со своих волос... и пусть убирается во-о-он!»
Наутро он проснулся и сразу отправился посмотреть, не приснилось ли ему вчерашнее. Глянуть на того, кто прежде слыл его отцом, на первого в его жизни жмурика, да еще без половины черепа в придачу. Эта картина навсегда сохранится в его памяти: зияющая дыра на месте проткнутого глаза и кровавое месиво в полупустом черепе. Оставшийся глаз вылез из глазницы на целый дюйм и повис на ниточках нервов. Зрелище заворожило Мартина, и он наклонился поближе, не забывая, что не должен измазаться кровью.
Один палец отца цеплялся за спусковую скобу ружья. В коре дерева позади него осталась глубокая рытвина, замызганная бурыми пятнами. Подсохшие мозги покрывал густой слой зеленых мух; муравьи вереницей заползали в штанину, выбирались через расстегнутый ворот рубахи, растекались по лицу, забирались в череп.
– Жизнь, она вроде соревнования, – сказала мать за его спиной, и Мартин испуганно вздрогнул. – Ешь, или съедят тебя самого. А если кто-то тебе навредит, отплати впятеро, не меньше.
Мартин обернулся. Мать стояла на крыльце с кофейной чашкой в руке и сигаретой в уголке рта. Она подошла и положила руку ему на плечо.
– Пойдем, я приготовлю яичницу, как ты любишь. А потом лучше бы нам позвонить копам и сказать, что я нашла его. А может, сказать, что отца нашел ты? Тогда ты можешь просто таращиться на копов с открытым ртом и молчать, вот и не проговоришься.
Полиция не проявила особого рвения. Мартин помалкивал и в ответ на все вопросы только выпучивал глаза.
– Парнишку надо бы показать психиатру, – посоветовал один из полицейских. – Ребенок может свихнуться. От такого зрелища и у взрослого крыша поедет.
После той ночи они с мамой несколько лет спали вместе. Мартин так и не понял: сам ли он стал зачинщиком их постельных игр или просто догадался, в чем нуждается мать. Ему исполнилось двенадцать или тринадцать, когда они начали заниматься сексом. Он припоминал: к тому времени у него на лобке уже выросли волосы, и мама решила, что пришла пора приступить к «образованию». Первый шаг – научить его трогать особые местечки. Каким же сильным он себя почувствовал, когда понял, что может довести ее до оргазма, повелевать ею, просто меняя ритм и силу движения пальцев! Мартин любил смотреть, как она впадает в неистовство, корчится и издает звуки, которые раньше мог исторгнуть из нее лишь отец. Они никогда не говорили об этом, но именно мать показала ему, какая волшебная штука оргазм. Она смазала его восставший пенис кремом и терла, пока он не затрепетал от боли – божественной боли, – она взяла пенис в руки, как брусок мыла, и терла обеими руками, терла до самого конца, и извергнутое семя оказалось у него на животе, на груди, на подбородке... Как здорово было потом, просто чудесно. Какое счастье, что мама оказалась такой чуткой, сильной и заботливой.
Ее любовь была всесильна и целиком направлена на сына. Любовь, приносящая знание. Урок хорошей жизни. «Именно этого и хотят все девчонки, – сказала она как-то во время их упражнений. – Чтобы большой мужик вроде тебя залез в то особое место. Когда кошка мурлычет, она как раз об этом местечке и думает».
Мартин вызвал в памяти облик чернокожей девушки, «подарка» от мамочки. Ее кожа, черные как смоль груди с пурпурными сосками, мягкий пух подмышек, узкие запястья, твердые округлые ягодицы, мускулистые ноги и темное, влажно-скользкое лоно, похожее на орхидею. Запах ее дыхания, ее любви, их пота и его семени. Ева называла девушку служанкой, но работать ей приходилось только в постели. Мама хорошо ей платила – девица ходила к ним трижды в неделю около года. Негритянка считала, что трахаться куда приятнее, чем пахать по дому. Что и говорить, трахаться она любила. Любым способом, как только ему вздумается. Чего только она не вытворяла в постели и всегда с удовольствием учила Мартина, как получше ее ублажить. Он даже вел записи их уроков, и пока ее не было, придумывал новые затеи, которые записывал со всеми подробностями. Вроде ей это нравилось. А вот ему было наплевать. Эта девица с гладкой, черной, будто тюленьей кожей значила для него не больше, чем белка, прыгающая между деревьями напротив окна, или съеденное мимолетом лакомство.
С появлением негритянки урокам любви между Евой и Мартином пришел конец. Он тосковал, но взросление означает изменение, а изменение – это хорошо. Их духовная связь, неослабевающая благодарность, с которой он воспринимал ее поддержку и заботу, нисколько не изменились. От мамы у него не было секретов, только те или иные оттенки правды в зависимости от того, что она хотела услышать. Она души не чаяла в сыне, так же как и он в ней. Быть может, только у них двоих на всей земле и были души. И только в ее объятиях, при звуках ее мягкого голоса ему становилось по-настоящему покойно. Ни один человек не понимал их любви. Ни один.