Шрифт:
I. Неудача юнкера Ханса
По ухабистой, изрытой колеями дороге, ведущей из Таллина в Пайде, ехали верхом четверо молодых всадников в одежде немецкого покроя. По одежде этой, красивой и добротной, по крепким рослым коням с упитанными боками, по богатой сбруе и роскошным седлам, а главное — по манерам благородным любой путник мог бы догадаться, что едут по дороге господа, рыцари. Настроение у них, как видно, было преотличное. Они оживленно говорили, подтрунивали друг над другом, смеялись.
Один из них казался особенно весел. Его румяное лицо, скорее несколько глуповатое, чем простоватое, так и сияло, как бы соперничая с его огненно-рыжими волосами и усами. Этот молодой рыцарь ни на минуту не давал покоя своему великолепному жеребцу: то колол его шпорами, то подхлестывал хлыстиком, принуждая постоянно вырываться вперед. Рыцарь этот временами что-то напевал, а завершив куплет, болтал без умолку и сыпал шутками; причем сам смеялся собственным шуткам громче всех. На лице у него можно было прочесть то неисправимое легкомыслие, которое позволяло иным помещикам и горожанам Ливонского орденского государства хотя бы на время забывать о тяготах и бедствиях страшной войны, то легкомыслие, что так часто удивляло русских. Прежнее орденское государство, — гроза соседей, карающий меч, всегда направленный против язычников, — распалось под ударами войск московского царя, много людей было убито, немало замков захвачено, поместья и деревни уничтожены, и будущее Ливонии оказалось скрыто за черными грозовыми тучами, которые шли и шли, и не только с востока, и не виделось им конца… Однако, несмотря на все тернии и ужасы войны, в укрепленных городах люди жили полной жизнью, и как только немного утихал грохот сражений, владельцы мыз возвращались из городов в свои поместья, восстанавливали то, что можно было восстановить, справляли свадьбы, устраивали пиршества и совместные молебны, как будто снова наступила веселая и беззаботная жизнь орденского времени. И тут только обнаруживалось, какие неисчислимые богатства накопили немецкие помещики в течение четырехсот лет, какие сокровища добыли они силой и безраздельной властью над коренным населением страны — над ливами, куршами, эстами. Исконным населением, поливавшим землю ливонскую потом и кровью… Ни военные неудачи, ни безумные пиршества не могли эти накопленные богатства окончательно истощить…
Но вернемся к нашим молодым рыцарям. Мы уже говорили о легкомыслии иных господ, что не хотели ни в чем отказывать себе даже в тяжкое военное время, и веселились они, и чревоугодничали, и наряжались, и тискали крестьянских девок, и вообще вели себя так, словно не давило на них бремя воинских поражений, словно не колола глаза, не угнетала повсеместная разруха, словно бедствия некогда благословенного остзейского края не тяготили их… Однако у рыжеволосого юнкера [1] была и особая причина для веселого настроения… Правда, несколько его поместий были разорены, немало деревень его сожжены дотла, а жители этих деревень разошлись по миру, правда, отец и братья пали на войне, и мать, узнав о том, сошла с ума, но что же из этого?.. и ему, что ли, следовало горевать? и тоже лишаться рассудка?.. Сам он все еще обладал довольно большим состоянием, и, кроме того, и в этом главная причина его нынешней веселости, — он являлся женихом прекрасной Агнес фон Мённикхузен, дочери богатого и знатного владельца поместья Куйметса. Сегодня была пятница, а к воскресенью готовилось все для свадебного торжества — сколачивались длинные столы и лавки, подыскивались музыканты, варилось и разливалось по бочатам пиво, делались колбасы, коптились окорока и… вышивались цветы на простынях и наряде невесты. Разве это не основание для того, чтобы с утра до вечера пребывать в хорошем настроении?..
1
Юнкерами
— Помните, друзья, — воскликнул веселый юнкер, — что на своей свадьбе я трезвых голов не потерплю. Тот из вас, кто на закате солнца еще будет ясно помнить свое имя, мне будет недруг. У того, предупреждаю, лоб познакомится с дном моей кружки… Прежде всего напоминаю об этом тебе, Дельвиг, — обратился он к одному из своих спутников, явно выглядевшему немного серьезнее других. — Ты всегда ходишь повесив нос, тебе какая-нибудь книжонка милее дружеской попойки. А сейчас ты еще и завидуешь мне!.. Будто я не догадываюсь: тому причиной моя прекрасная Агнес.
Приятель его Дельвиг, однако, молчал, поглядывая куда-то в сторону.
И рыжий юнкер досказал:
— Мне очень жаль, но что я могу поделать, если Агнес не тебя избрала в мужья!.. Нет, что я говорю! Мне как раз не жаль. Впрочем, ты меня понимаешь…
— Потише, потише, юнкер Ханс фон Рисбитер, — не выдержал Дельвиг; он пытался скрыть свою досаду под насмешливой улыбкой, но улыбка вышла у него весьма искусственная. — Конечно, я не могу отрицать: прекрасная девица Агнес фон Мённикхузен, дальняя родственница моя, не пожелала выйти за меня замуж. Но чтобы она так уже стремилась стать твоей женой — это, по меньшей мере, сомнительно. И наши друзья с этим согласятся. Пока что ясно только одно: это отец Агнес хочет взять тебя в зятья.
— У него есть на то основание, — подбоченясь в седле, хвастливо заявил Рисбитер. — Ведь это я в Пыльтсамаа своими собственными руками захватил в плен Фаренсбаха — государственного советника короля Магнуса [2] и заклятого врага Мённикхузена.
— Вот так подвиг!.. — насмешливо заметил Дельвиг. — Вытащить из постели дряхлого старика и разбить ему нос! Уверяю тебя, Рисбитер, моя гончая Диана, пожалуй, еще лучше с этим справилась бы! В моей собаке и смелости, и ума побольше, чем кое в ком из нас — в трусоватом бахвале, — ожидая поддержки, Дельвиг оглянулся на друзей.
2
Магнус, принц датский и герцог голштинский, во время Ливонской войны (1558—83) был правителем созданного Иваном IV вассального государства; его называли «королем Ливонии». В 1578 перешел на службу к Стефану Баторию. В описываемое время поселок Пыльтсамаа был резиденцией «короля».
Но эти его слова вызвали недовольство остальных спутников.
— Не затрагивай чести рыцаря таким манером, дорогой друг Дельвиг! — с укоризной произнес юнкер Гильзен. — Это уж слишком!
— Да уж, Дельвиг! Ты явно перегибаешь палку, — проворчал юнкер Адеркас. — Это никуда не годится — упоминать имя зятя Мённикхузена рядом с кличкой собаки.
Только сейчас до Рисбитера дошло нелицеприятное сравнение:
— Ты сравниваешь меня со своей собакой? — с угрозой в голосе спросил он и положил руку на эфес меча.
— О нет, — улыбнулся Дельвиг, который, кажется, не намерен был в споре уступать — несмотря даже на осуждение друзей. — Я настолько ценю свою Диану, что ни на кого ее не променял бы — даже на такого «славного» рыцаря, грозы старцев, как ты. И сравнение, что я сделал, конечно же, унижает ее…
— Ты напрашиваешься на ссору? — воскликнул Рисбитер, нервно дергая поводья и заставляя коня крутиться на месте. — Не забывай, Дельвиг, что мой меч при мне! И вытащить его из ножен — пустяшное дело.
А Дельвигу, похоже, только того и нужно было.
— Так и пускай его в ход там, где это уместно! — раздраженно ответил он. — Я могу повторить: твой пресловутый подвиг в Пыльтсамаа еще далеко не делает тебя достойным руки Агнес фон Мённикхузен. Невелика заслуга — под покровом ночи и с отрядом в двести человек напасть на незащищенный поселок, перебить женщин и детей и захватить в плен семидесятилетнего старика. Был бы это, по крайней мере, хоть сам король Магнус!..
— Ты все искажаешь себе в угоду, — злился и мучил коня юнкер Рисбитер. — Что бы я ни сказал, ты прицепишься непременно.
— Я говорю так, как рассказывали другие. Ты же не один там был. А кто был, свидетельствуют, что ты, приятель мой Ханс, выглядел не очень достойно.
— Я? Я был впереди… — в негодовании раздувал щеки Рисбитер.
— Да, ты был впереди. Но с другой стороны. Ибо стоило какому-то злому шутнику крикнуть: «Русские идут!..» — как ты первый показал пятки. И они оказались хорошо смазаны.
— Разве я мог отбиваться в одиночку, если все остальные бросились бежать? Сам посуди, прежде чем обвинять.