Последняя Ева

Берсенева Анна

– Конечно, Ева, конечно! – Лев Александрович воскликнул это так громко и поспешно, будто только и ждал ее слов. – Это с моей стороны было опрометчиво, вести вас сюда… Пойдемте, пожалуйста! – Он бросил быстрый взгляд на Гришу, с ухмылкой наблюдавшего за ними, и положил на стол деньги. – Сейчас заказ принесут, – словно оправдываясь, сказал Горейно. – И за водку вот…

Он взял Еву под руку быстрым, неуловимым движением, и ей вдруг показалось, что он схватился за ее локоть, как утопающий хватается за соломинку.

Они молчали все время, пока одевались в гардеробе, спускались по ступенькам высокого крыльца. Посещение ресторана

получилось скомканным и коротким, но за то время, что они провели в Дубовом зале, пошел мелкий острый снег – мартовский, похожий на дробинки льда, падающие с неба.

Ева подняла воротник светло-синего пальто, защищая уши от ветра. Шапку она сегодня не надела, и небесные льдинки падали прямо ей на волосы, блестели в свете фонарей на Поварской.

Так же молча они сели в машину, дверцу которой распахнул перед ними швейцар в длинном зеленом кафтане «а-ля рюс».

– Извините, Ева. – Лев Александрович первым нарушил молчание; голос его звучал глухо. – Я сам не понимаю, почему на меня напал такой столбняк… Нет, понимаю! Слишком резкий контраст… Да, конечно, он был пьян, нагл, он хотел меня оскорбить, а заодно оскорблял вас. Но в том, что он говорил… Ева! Все не умещается в несколько слов… И мне не хочется расстаться с вами сейчас, вот так, на этой ноте… Я не могу так расстаться с вами!

Жалость к нему перестала быть такой острой, но дребезжала в глубине души, как самая тоненькая сердечная струна. Ева подняла глаза и встретила тревожный, умоляющий взгляд Льва Александровича. Он несколько секунд вглядывался в ее глаза этим взглядом, потом, ни слова больше не говоря, повернул ключ в замке зажигания.

Глава 7

Лев Александрович жил в массивном сталинском доме на Краснопресненской набережной, в двух шагах от Белого дома. Он остановил машину у первого подъезда и сказал:

– Ева, заходите в подъезд, не мокните. Я сейчас машину припаркую и приду.

Ева остановилась под козырьком и смотрела, как он ловко вклинивается в узкий промежуток между «Опелем» и «Вольво» в углу двора, ставит штангу на руль, включает сигнализацию, быстро идет к подъезду, придерживая рукой мягкую фуражку с козырьком.

В незапирающемся подъезде пахло мочой, кошками и ремонтом.

– Вот здесь и размещаются мои апартаменты! – сказал Лев Александрович, когда старый сетчатый лифт с грохотом остановился на пятом этаже. – Подъезд, конечно, не ахти, но внутри недурно. Милости прошу, Ева.

Что квартира большая, чувствовалось уже на пороге, даже при выключенном свете. Гулкое, пустое пространство сразу окружило Еву в темноте. Лев Александрович щелкнул выключателем. Голая, без абажура лампочка осветила просторную пустую прихожую, у стены которой стояла только массивная, черного дерева вешалка с одиноко висящей на ней мужской дубленкой. Такую точно вешалку всегда показывали в фильмах, если надо было представить буржуазную обстановку – дореволюционную или западную. В «Семнадцати мгновениях весны» вешалка в загородном доме Штирлица была точно такая.

– Проходите, проходите, – повторил Лев Александрович, увидев, что Ева замешкалась у двери. – Надо же вам когда-нибудь взглянуть на мою обитель!

Он говорил с наигранной веселостью, но Ева чувствовала в его голосе те робкие нотки, от которых тоненькая струна дрожала сильнее.

Видно было, что квартира только что отремонтирована. Потолок сиял безупречной

побелкой, обои на стенах – новизной, а паркетный пол блестел так, что в него можно было смотреться. Еву удивило только, что, несмотря на европейский стандарт, по которому явно был сделан ремонт, обои в комнате были не белые, как это принято в Европе.

Она даже спросила об этом Льва Александровича, заодно развеивая легкую неловкость, которую оба они ощущали, оказавшись наедине в пустой квартире.

– А мне, знаете, надоел евростандарт, – улыбнулся Лев Александрович. – Я его достаточно навидался.

– В Германии? – спросила Ева.

– Не только. В Москве тоже хватило. Моя бывшая супруга была большой его поклонницей… Так что, когда я наконец обрел собственные стены, мне захотелось почувствовать себя внутри большого золотого апельсина! – Он улыбнулся собственным словам и сказал: – Это гостиная, вон там спальня, а вон там – мой кабинет. Вам кажется, что многовато на одного? – поинтересовался он, хотя Ева ничего подобного не думала, разглядывая довольно большую гостиную с высоким потолком и обоями в золотистых разводах. – В конце восьмидесятых недвижимость в Москве стоила таких смешных денег, что безумием было бы этим не воспользоваться. Вот я и занял тогда у всех моих западных знакомых понемножку, и хватило, как видите, на вполне приличное жилье. Я даже сравнительно быстро расплатился с долгами. Зато теперь – простор! – Он обвел рукой действительно просторную комнату с эркером, выходящим на набережную Москвы-реки. – Мебели, правда, пока не густо, – добавил Лев Александрович. – Но все у нас впереди! Есть смысл поискать что-нибудь оригинальное, не хочется ведь покупать сюда стандартную мебель, правда?

– Правда, – кивнула Ева. – Здесь очень красиво… И камин даже!

Она только теперь заметила настоящий камин, выложенный бело-голубыми, голландского рисунка изразцами. Разглядывая это изящное сооружение, она даже забыла свое удивление от его слов «у нас»… Хотя скорее всего это была просто речевая фигура, не более.

– Камин, правда, пока не действует, – предупредил Лев Александрович. – Дымоходные работы еще не закончены. А то бы я непременно его растопил, и мы с вами отогрелись бы у камелька после холодного ветра и снега…

В его голосе прозвучали такие уютные интонации, что Еве представилось потрескивание березовых дров, английские фарфоровые фигурки на каминной полке, тепло живого пламени… Тем более что на медном листе у камина лежали настоящие кованые щипцы для углей.

Она улыбнулась, взглянув на Льва Александровича.

– Что будете пить? – поинтересовался он. – У меня ликеры есть прекрасные. «Адвокат» хотите? Или «Амаретто» – настоящий, без подделок? Или ирландский? А я что-нибудь покрепче выпью – виски, например.

С этими словами он указал на невысокую дубовую горку в углу – наверное, там и находилось спиртное.

– Спасибо, – улыбнулась Ева. – Я, знаете, Лев Александрович, плохой собутыльник. У меня от спиртного сразу голова начинает кружиться.

– Но от спиртного и должна кружиться голова, – улыбнулся он в ответ. – А иначе зачем пить?

– А по улицам как же ходить? – снова не сдержала улыбку Ева. – Тем более сейчас скользко…

– А зачем вам сейчас ходить по улицам, Ева?

Он задал этот вопрос после короткой паузы. Его слова прозвучали как-то особенно весомо и вместе с тем просительно.