Последняя Ева

Берсенева Анна

Ева удивилась, что мама и в самом деле говорит совершенно спокойно и в ее голосе звучит непритворный интерес к тому, как идет жизнь пана Адама. Как будто не было этого смятенного взгляда и молчания на пороге!..

– Да, Надя, – кивнул он. – Я работаю, преподаю русский язык в лицее в Кракове. У меня взрослые дети, сын и дочь, правда, я давно разведен с их матерью. Я живу некепско.

Он говорил какими-то окостеневшими фразами, но ведь это могло быть просто из-за языкового барьера. Хотя, впрочем, речь его была вполне правильной.

–

Ну, очень хорошо, – сказала Надя. – Достань чашки, Ева, – те, с хвостиками.

«С хвостиками» называла парадные чашки Полинка – из-за того, что на них были изображены какие-то авангардистские завитушки. Этот авторский сервиз подарил бабушке Миле известный парижский художник.

– Да, а выпить за встречу! – спохватилась Надя. – Евочка, там в буфете у папы водка есть, на ореховых перегородках, – тоже достань, и рюмки.

Ева и сама прекрасно знала, какие достать чашки и рюмки и где у папы стоит водка. Но почему бы маме не напомнить об этом? В общем-то, ничего удивительного… Однако ощущение какой-то натянутости происходящего никак ее не покидало.

Пан Адам поднял рюмку водки за здоровье прекрасных женщин, поцеловал им ручки. Все было очень мило и довольно непринужденно – даже не верилось, что они с мамой не виделись так много лет.

Ева услышала, как щелкнул дверной замок и отец вошел в прихожую.

– Девочки, вы будете смеяться, – громко сказал он оттуда, – но я ужасно хочу есть!

Произнеся эти слова и еще не успев снять куртку, он появился в дверях гостиной.

– Валя, познакомься – пан Адам Серпиньски, – сказала мама. – Адам, а это мой муж Валентин.

Вся непринужденность маминого тона не перевешивала невыносимого, физически ощутимого напряжения, которое повисло в комнате. Ева почувствовала, как сердце у нее холодеет от неведомого страха, – и, переводя взгляд с папиного лица на лицо пана Адама, не могла понять, в чем дело. Она никогда не видела своего отца в таком состоянии. Лицо его стало белее стенки, и на мгновение ей показалось, что сейчас он потеряет сознание.

– Здравствуйте, – сказал он наконец каким-то незнакомым, тоже застывшим голосом.

– Добрый вечер, пан Валентин, – ответил Серпиньски. – Рад с вами познакомиться.

Слова звучали в пространстве комнаты отдельно от людей – как случайный фон того, что происходит на самом деле. Но что же все-таки происходит – этого Ева не понимала.

– Извините, не буду вам мешать, – сказал Валентин Юрьевич. – Вы, смотрю, чаем с водкой ограничиваетесь, а я, правду сказать, голодный как собака. Не надо, Надя, я сам поем, – добавил он, заметив, что Надя поднимается из кресла.

– Я налью, папа, – сказала Ева. – Сиди, мам.

Она вышла вслед за Валентином Юрьевичем из комнаты и, пока отец мыл руки, зажгла огонь под теплой кастрюлей с борщом, нарезала хлеб…

– Папа, что-нибудь случилось? – спросила она, когда он пришел на кухню и сел за стол. – Кто этот человек?

–

Ничего не случилось, – пожал плечами Валентин Юрьевич. – Почему ты решила? Это, кажется, мамин знакомый по Чернигову, она мне что-то рассказывала когда-то… Как это он ее нашел?

Его голос звучал теперь так же спокойно, как мамин, но разница все-таки была. Ева сразу почувствовала, что мама действительно спокойна, а папа – только старается казаться, хотя и почти успешно.

– Ты иди, иди к ним, – сказал отец. – Что это вы домострой развели? Я и сам могу суп налить.

Еве почему-то показалось, что он не хочет, чтобы она ушла. Но отец повторил:

– Иди, Евочка, иди, неудобно же. Я просто, если не поем немедленно, то в голодный обморок брякнусь прямо при госте!

Когда она снова вошла в комнату, пан Адам рассказывал о своих странствиях по Европе. Оказывается, он довольно много ездил, учился во Франции и в Голландии – правда, Ева пропустила, когда он рассказывал, чему именно. Теперь он жил в каком-то красивом предместье Кракова – почти в городе и все-таки на природе, очень удобно.

– Извините, – сказал пан Адам, взглянув на часы. – Мне пора теперь пойти, Надя. Я рад был повидать тебя и Еву.

– Где ты остановился? – спросила мама, поднимаясь одновременно с гостем.

– Совсем рядом, отель «Аэростар».

– Действительно, рядом, в двух шагах, – согласилась Надя. – Пойдем, Адам, я тебя провожу. Валя, я через полчаса вернусь! – сказала она, уже стоя у двери в прихожей.

На кухне шумела вода, свистел чайник, и даже Ева не расслышала маминых слов.

Ева думала, что папа ушел в спальню, пока она мыла чашки и рюмки. Но, выйдя в коридор, с удивлением увидела, что он надевает кожаную куртку, хлопает по карманам в поисках ключей от машины.

– Ты куда это? – удивилась Ева. – Пап, что случилось?

– Да ничего не случилось, милая, – улыбнулся он, но улыбка вышла такая печальная, что сердце у Евы дрогнуло. – Правда, ничего. Съезжу в Кратово, завтра оттуда на работу. Давно по лесу не бродил!

– На ночь глядя… – сказала Ева.

– Какая же ночь? Светлым-светло. До завтра, золотая моя рыбка!

Он быстро поцеловал Еву в висок и открыл дверь.

«Хорошее «ничего не случилось»! – подумала она. – Все как на голову встали…»

Она так ничего и не понимала. Конечно, неожиданная тревога и смятение в доме связаны были с этим паном Адамом, но почему? Если даже предположить, что у мамы был с ним когда-то роман, то что в этом страшного? Она ведь родила уже в восемнадцать лет, значит, роман мог быть только совсем детский, и стоит ли придавать ему значение? Да если он вообще был!..

Ева никогда не замечала, чтобы отец ревновал маму. Для нее, красивой, молодо выглядящей женщины, все мужчины, кроме него, были чистой абстракцией, и этого невозможно было не замечать. Даже отдаленных поводов не было для ревности…