Последняя башня Трои
Шрифт:
Но ведь познание и творчество – путь не для всех, попросту для немногих. Цель жизни всех остальных – сама жизнь. В смертном обществе это обеспечивало выживание цивилизации, бессмертное – немедленно повело к катастрофе. Соратники Елены искусным отбором ничтожного меньшинства из всей массы населения смогли создать касту единомышленников. Однако что будет дальше, когда рано или поздно, хоть изредка, у этих избранников начнут появляться дети? Сможет ли самое совершенное воспитание направить сыновей (всех без исключения, иначе монолит разрушится!) в точности по духовному
Если и сможет, цивилизация ученых всего лишь получит отсрочку на короткое время. А затем проблемы, порождаемые бессмертием, начнут разрушать и увлеченную познанием элиту. И не только в том дело, что в сфере науки, как во всех сферах деятельности бессмертных, любая иерархия, любое неравенство, любая конкуренция грозят острейшим, губительным кризисом. Непонятно, как вообще могут соединиться прогресс (движение) и долгожительство (стабильность). Еще в смертные времена было отмечено, что новые идеи в науке не побеждают: просто те, кто придерживался старых взглядов, постепенно умирают, а молодые, приходящие им на смену, уже воспринимают вчерашнее новое как нечто само собой разумеющееся. Как же преодолеть инерцию? Как добиться – каждому в собственной душе – постоянного обновления?
А уж что говорить о разрушении такого стимула творчества, как сознание краткости отпущенных сроков? О падении цены победы – того торжества прикосновения к вечности, которое приносила смертному творческая удача? О возможности пресыщения?
Значит, и наших исследователей ожидают застой, утрата интереса к познанию, гибель. По сравнению с отброшенным ими человечеством только и разницы, что обывателям грозит быстрое испепеление в огне междоусобиц, а отделившейся от него научной элите – постепенный упадок, вырождение, угасание…
От своих мыслей, от пустоты вокруг я впал в такую тоску, что мне уже просто ничего не оставалось, как только напиться. Но мне не дали этого сделать. Как раз в тот момент, когда на кухне квартирки-офиса я открыл баночки с закусками и водрузил на стол бутылку водки, компьютер в комнате заиграл «Гимн великому городу». Я метнулся туда, подгоняемый мыслью: «Звонит Елена!»
Но это была не Елена. Человека, появившегося на экране, я в первое мгновение не узнал: какой-то мужчина с тяжелым, скуластым лицом. За его спиной мелькали люди, вспыхивали разноцветные огни. Отдаленно слышались музыка и смех. Похоже, он звонил не со своего «карманника», а с таксофона в ресторане или баре.
– Ну, здравствуй! – сказал он. Запнулся на секунду и, усмехнувшись, добавил: – Поздравляю. С Рождеством!
От этой незабытой усмешки, отдававшей издевкой, сердце у меня оборвалось:
– Андрей, ты?!
Он покачал головой:
– Я думал, ты обрадуешься. Что-то ласковое скажешь, как когда-то. Сыночком назовешь.
– Андрюша, я просто не ожидал… Столько лет…
– Вот тебе и рождественский сюрприз, – он снова усмехнулся и едко добавил: – папа!
– Конечно, я очень рад…
– Подожди радоваться! – перебил Андрей. – Надо поговорить. Ты сейчас один? Так я приеду.
Когда он вошел в квартирку-офис, когда сбросил куртку и шапку,
(покрасил, наверное) да вместо модной в прошлом длинной прически, «львиной гривы», топорщилась короткая стрижка. Но, приглядевшись, я увидел перемены. Черты его лица, хоть и юношески свежего, стали малоподвижными и жесткими. А яркие голубые глаза – глаза Марины – казались неприятно сухими, точно в них исчезла влага.
Я не понимал, зачем он пришел. Я не знал, о чем с ним разговаривать.
– Андрюша, это такая неожиданность! Как ты живешь?
Он пожал плечами:
– Нормально.
– А как мама? – вопрос дался мне тяжело, но голос, кажется, не дрогнул.
Он снова пожал плечами:
– И мама нормально. В своем репертуаре. Блядь – она и есть блядь.
– Андрюша!!
Неужели с этим мальчиком я, задыхаясь от нежности, когда-то гулял по Фонтанке? «Андрей-воробей, не гоняй голубей!…»
– А ты о ней другого мнения? – усмешка его стала презрительной.
– Прекрати! Давай переменим тему. Послушай, может быть, мне тебя чем-то угостить? Все-таки Рождество. Выпьем по рюмочке?
– В другой раз! – отмахнулся он. И пояснил: – Сейчас я на работе.
У меня тоскливо заныло в груди. Я не то чтобы догадался, я почувствовал: мои тревоги последних дней начинают сбываться.
– Зачем ты пришел, Андрей?
– Сейчас поймешь! – Он придвинул к себе кресло, уселся, достал из кармана сканер (такой же, каким я отыскивал подслушивающие «жучки») и несколько раз громко повторил: «Поймешь! Поймешь!» – поглядывая то на экранчик сканера, то вокруг себя.
– Что ты делаешь, Андрей?
Не отвечая, он убрал сканер. Вытащил сигареты, зажигалку, закурил. Я метнулся и поставил перед ним пепельницу.
– Сядь, – тяжело сказал он, – не суетись. И слушай. Мне поручили тебе передать: ты вляпался в дерьмо. И в твоих собственных интересах побыстрей исправить положение. Пока не потонул совсем.
– Что всё это значит?!
– А сам не догадываешься? Ты должен помочь справиться с этой бандой ученых пауков. С так называемой фирмой «РЭМИ». – Он небрежным щелчком стряхнул пепел мимо пепельницы. – Кстати, у тебя всегда был неплохой вкус на баб. Только почему на одних голубоглазых? Что моя мамочка, что эта шлюшка из их компании.
Мне стало страшно. И я ничего не мог с собой поделать. Если бы тогда, на набережной Фонтанки, мне сказали, что я буду бояться своего собственного маленького сына… «Андрей-воробей, не гоняй голубей…»
Я вспомнил, как Марианна, не сумевшая меня завербовать, пригрозила на прощанье, что теперь меня найдут другие. Кого угодно я мог представить в этой роли, но Андрея… Тот, кто послал его ко мне, бил наверняка.
И вдруг мне пришло в голову, что это именно Андрей подал своим хозяевам мысль придать Марианне черты Марины. А когда ее попытка провалилась, отправился ко мне сам.