Последняя башня Трои
Шрифт:
– От тебя потребуют план конкретных действий, – охладил я его. – И что ты сможешь предложить? Запретить генную медицину?
Он умолк, насупился. Потом вкрадчиво спросил:
– А что ты предлагаешь, Вит? У тебя есть какие-то соображения?
– Пока я собираюсь продолжить расследование. И мне нужна твоя помощь.
– Всё, что угодно!
– Хорошо, слушай: мне надо узнать кое-какие подробности, явно секретные, о работе Государственной Думы, это наш парламент. В такие заоблачные выси меня, конечно, никто не пустит, несмотря на ооновский мандат. Поэтому тебе придется…
– Но мы не занимаемся политикой, Вит!
– Не морочь
– Но, Вит, речь идет о демократическом органе власти суверенной демократической страны. Мы не можем совать нос в чужую парламентскую кухню.
– Можете! Свяжись с ЦРУ, с Госдепартаментом, с разведками Англии, Германии, Японии, да тебе лучше знать, с кем связаться! Или ты хочешь сказать, что нынешняя ООН – это не коллективный штаб Запада по управлению миром? Так пытайтесь управлять всерьез, чёрт бы вас побрал, пытайтесь бороться, хоть что-то делать, пока и политика не вырвалась из ваших рук!
Беннет встрепенулся, зарычал:
– А как она может вырваться?!
– Ты еще не понял? – Всё-таки я чувствовал себя задетым его «надо же, именно ты» и сейчас мог с полным правом взять реванш: – Да самые гибельные конфликты запылают как раз в сфере политики! Буржуазная
демократия с ее межпартийной борьбой была хороша только при людской недолговечности. Политические неудачники, как в бизнесе, выходили из игры, истратив отпущенные им природой силы и время. Сменяемость лидеров обеспечивали не столько выборы, сколько процессы старения… Ты понимаешь, о чем я говорю? Влияние активного деятеля на жизнь общества – находился он на государственном посту или в оппозиции – длилось до тех пор, пока он тоже не исчерпывал силы и не отправлялся на покой либо в небытие, освобождая сцену… Сейчас мы по-прежнему ограничиваем сроки пребывания у власти и хотим верить, что всё будет в порядке, но со сцены-то никто не уходит! На ней остаются и накапливаются все честолюбцы, жаждущие власти и славы, все одержимые, мечтающие о переустройстве мира по своим прожектам. Все – со своими идеями, принципами, а главное – со своими кланами… К тебе и к тем, кого ты называешь главными дураками, всё это тоже относится!
Мне хотелось уязвить его и окончательно рассчитаться, но Беннет уже овладел собой.
– Ты в самом деле считаешь, что положение так серьезно? – спросил он спокойно.
– Видишь ли, наверное, мне легче, чем тебе, представить масштаб угрозы. Я родился в России, историю моей страны я прожил и чувствую, как собственную жизнь. Конечно, бессмертия у нас не было, зато были времена, когда и естественная продолжительность жизни политика становилась для его конкурентов нестерпимо велика. Мы, русские, привыкли списывать всю мерзость и кровь, с этим связанные, на свою нецивилизованность. Но простая логика подсказывает, что и в самом цивилизованном, по вашим, по западным меркам, обществе переход к бессмертию означает гибель демократии. Политическая состязательность неминуемо обернется террором против соперников и подавлением несогласных.
– Если допустить, что ты прав, – сказал Беннет, – получается, что мы катимся к Четвертой мировой войне?
– Я бы назвал ее Всепланетной Гражданской.
– Звучит красиво, – угрюмо согласился Беннет. – И на оставшееся мирное время, ну относительно мирное,
ты отпускаешь нам всего лет десять-двадцать? Ты большой оптимист, Витали, и у тебя щедрая
Я быстро пересказал ему ситуацию с законопроектом Милютина.
– Действительно любопытно, – заметил Беннет. – Правда, в парламентах бывают всякие чудачества. И что именно в этой истории тебя заинтриговало?
– Во-первых, я хочу узнать, каким зельем господин Милютин так опоил своих коллег-депутатов, что эти сонные лентяи, которые годами пережевывают любой пустяковый вопрос, вдруг встрепенулись и одним духом перекинули через себя закон с непредсказуемыми последствиями.
– А во-вторых?
– А во-вторых: кто, черт возьми, вообще провел в Думу этого красавца Милютина?
– Как ты надеешься это разгадать? – осведомился Беннет.
– Очень просто: нужно выяснить, кто финансировал его избирательную кампанию.
– Хорошо, – сказал Беннет, – я постараюсь узнать всё, что тебя интересует. – И вдруг спохватился: – А ты случайно, от возбуждения, ни с кем не поделился своими прогнозами?
– Помилуй! Я знаю, что такое служебная тайна. Я не болтун. Да, наконец, у меня просто нет ни друзей, ни знакомых.
– Смотри, – проворчал Беннет, – высшая секретность!
– Я понял.
– Высшая! – он погрозил мне пальцем и, не попрощавшись, отключился от связи.
Я посидел немного у погасшего экрана, не чувствуя уже ничего, кроме усталости. Потом поднялся и поехал в гостиницу отсыпаться.
12
Когда на следующее утро я отправился из гостиницы в квартирку-офис, короткий изъезженный путь от Каменного острова до Ланской мне показался необычно долгим. Я переключил управление «Церерой» на Антона, а сам разглядывал попутные и встречные машины в облачках пара, немногочисленных прохожих, дома, рекламные экраны, где всё так же искрились и менялись непонятно кому адресованные сюжеты. Я пытался представить, во что обратится этот пейзаж, если сбудутся мои прогнозы. Всё здесь будет разрушено или что-то уцелеет?
Я жалел свой город. После смерти деда он был единственным, что на всем свете осталось мне близким. Этот город, отчасти ушедший, отчасти сохранившийся, отчасти придуманный дедом и дополненный моим собственным воображением, казался мне живым. Он был для меня символом всей России – прекрасным, несбывшимся обещанием. И сейчас мне даже не хотелось упрекать его в том, что он сам виноват в своей прошлой и будущей судьбе.
А реальный город за стеклами машины, проснувшийся, набирающий свой утренний деловой темп, еще не знал о том, что мне открылось. Да он и не желал ничего знать, кроме повседневных забот, я не смог бы до него докричаться. Бесполезно было проклинать его глухоту, еще наивнее – удивляться ей.
Если что-то и казалось мне удивительным, так это собственное состояние. Я не испытывал страха. Конечно, я чувствовал тревогу, тревогу и горечь. Я не только жалел свой город. Я сознавал, что в грядущей катастрофе мне самому, вместе с большинством людей, скорей всего не уцелеть. Но это знание не могло отбить у меня любопытства к происходящему.
Я вспомнил старый анекдот, рассказанный мне когда-то дедом, анекдот-загадку, который, наверное, не мог родиться нигде, кроме нашей России. Там был вопрос: «Путевой обходчик живет вместе со своим парализованным отцом в домике возле железной дороги. Вдруг он узнает,