Последний Вампир
Шрифт:
К несчастью, я слишком разволновался при мысли о предстоящем обеде и забыл прочесть бумаги.
Как я могу описать рай, который открывается передо мной, стоит мне отведать вашу кровь на вкус?
Просто не могу. Превосходных степеней не хватает.
Но ради протокола просто представьте себе нетронутый, зеленый альпийский луг поздней весной. Представьте себе бесконечные поля разноцветных полевых цветов, качающихся в лучах золотого утреннего солнца. Представьте себе теплый, спелый аромат приближающегося лета, представьте себе журчащий кристально-чистый ручей, бегущий быстро по каменистому руслу, представьте себе оленей и кроликов, резвящихся в высокой траве, и птиц, весело
Это полнейшая гниль по сравнению с тем, какая ты на вкус.
Вот как все было:
Я достал пластиковый пакет из холодильника в лаборатории и оставил его на столе ровно на тридцать минут, чтобы он нагрелся до комнатной температуры. Я осторожно разрезал один угол карманным ножом. Я запрокинул голову и поднес пакет к губам. Я пил…и впервые за свои 122 года поверил в существование Бога.
И именно поэтому я должен был сделать тебя своей.
Вот почему мне пришлось сделать тебя Вампиром.
19:05
В этот момент ты будешь удивлена, почему я говорю тебе все это. Проще говоря, я хочу, чтобы у тебя было то, чего не было у меня: знание. Я надеюсь, что это избавит тебя от извечных проблем, с которыми я столкнулся, прежде чем, наконец, приду к более глубокому пониманию истинной природы моего дара. А это дар, уж поверь мне. Человек более религиозный или суеверный, чем я мог бы считать это проклятием, и, конечно, у него есть серьезные недостатки, но бессмертие — это действительно дар, который продолжает одаривать.
Жалкая попытка пошутить. Еще раз приношу свои извинения. Я никогда не отличался остроумием.
Возможно, будет лучше сразу предупредить тебя, что ты не сможешь вспомнить события, которые я собираюсь тебе описать. Последние несколько месяцев твоей жизни будут стерты из твоей памяти, как начисто вытертая классная доска. Небольшие следы воспоминаний останутся в твоих снах, но в лучшем случае то будут размытые фрагменты. Через несколько десятилетий некоторые из них вернутся, но туман, окружающий твои последние месяцы жизни перед тем, как ты стала Вампиром, останется. Я не знаю, почему эта особенность существует, но она существует, и она причинила мне много боли и смятения, когда я впервые обратился, проснувшись в холодной, грязной тюремной камере на самом северном краю суровой Сибири.
С тем мертвым телом, таким серым и неподвижным на койке рядом со мной, отчетливо источающим запах разложения.
Этот опыт был, мягко говоря, травмирующим.
Отчасти поэтому я и решил записать все это для тебя. Я хочу, чтобы ты вспомнила свою жизнь, вспомнила, кем была до своего Обращения в того, кто читает это сейчас, чьи глаза стали намного острее, чей слух намного яснее, чье обоняние так удивительно остро.
В того, кто больше никогда не познает тягот болезней. В того, кто никогда не состарится и не умрет.
Но больше всего я хочу, чтобы ты помнила меня. Я хочу, чтобы ты узнала меня, и нашу историю, и то, как у нас появилось наше «мы».
Чего ты, конечно же, не сделаешь. Ты не можешь. И вот почему в глубине души я рад, что уйду, когда ты проснешься, как твое новое, высшее «я». Потому что смотреть, как ты открываешь глаза и тупо смотришь на меня, без огня, смеха и желания, которые я так нежно лелею, было бы судьбой гораздо худшей, чем смерть, и такой, которую я не смог бы вынести.
Позволь
Я — твой Создатель.
Я человек, который спас тебе жизнь.
19:42
Балет Нью-Йорка не был тем местом, которое я себе представлял, но после того, как я отведал твоей крови, влюбился в тебя, нарушил конфиденциальность, прочитав каждое слово в твоей медицинской карте и обнаружив с помощью обширных интернет-исследований, что ты не только являешься солисткой указанного балета, но следующим вечером будешь танцевать па-де-де под Концерт № 1 Чайковского для фортепиано с оркестром, я быстро принял необходимые меры, чтобы заполучить заветный билет.
Я тщательно оделся в свой лучший костюм, запонки блестели, галстук был идеально завязан, туфли начищены до зеркального блеска. Я приехал на два часа раньше. Я занял свое место — в центре напротив сцены, в первом ряду — и сидел там, дрожа, как голодный пес, охваченный самым изысканным предвкушением.
Вообрази же мое изумление.
Большую часть своих 122 лет я был удовлетворенно одинок, странник и одиночка по натуре, врач, ставший диссидентом, ставший ночным охотником, который преодолел некоторые чрезвычайно жестокие побуждения высасывать жизнь из снующих мимо людей, чтобы создать для себя более этически чистое существование. Я был одинок, но лишь изредка довольствовался книгами, музыкой и долгими философскими дискуссиями с моим единственным другом, Одайром Онанди Делисом, ночным уборщиком в больнице. Родом с маленького Карибского острова Виргин-Горда, Одайр, хотя и был молод по человеческим меркам, был удивительно глубоким, почти неиссякаемым источником мудрости. Гедонистический, богемный рассказчик, у которого было столько любовниц, сколько у него было пальцев на руках и ногах, Одайр никогда не переставал удивлять и развлекать меня, и, если у него и было какое-то представление о том, насколько мы действительно разные, он никогда этого не показывал.
— Знаешь, в чем твоя проблема, Роман? — спросил он меня в тот четверг вечером, толкая швабру по лаборатории, всего за несколько минут до того, как я впервые отведал изысканный эликсир — твою кровь.
— Я не знал, что она у меня вообще имеется, — ответил я, не отрывая взгляда от маленькой стеклянной пробирки в моей руке, пожертвованного образца, который я проверял на вирусы и другие аномалии, которые бы автоматически исключили этот образец от занесения в банк крови. Технически мне не нужно было проверять его, потому что я мог с абсолютной ясностью чувствовать, какие образцы были чистыми, а какие — испорченными, но ради видимости я следовал протоколу.
— У тебя сердитый взгляд.
Я поднял глаза и увидел, что Одайр, опершись на ручку швабры, смотрит на меня с выражением крайнего неодобрения. Его кожа была темной, как обсидиан, и от него пахло — как всегда — сладким, едким дымом конопли.
— У тебя никогда не будет подружки с такой-то кислой миной, чувак!
Одайр произносил «человек» по-островному, отчего получалось «чувак». Его сладкозвучный акцент был так же очарователен для женщин, как его сияющая улыбка, его ненавязчивые комплименты, его темные глаза с полуприкрытыми веками. Большинство медсестер из ночной смены, как, впрочем, и из дневной уже побывали в его постели.