Последний сын графа
Шрифт:
– Заткнись, – рассмеялся он, затыкая уши. – Когда ты так сладко поешь, я начинаю думать о том, как можно жить без коленных чашечек.
– Я куплю тебе новые, – сказала я, опрокидываясь на спину и теплые доски напомнили палубу «Мирабеллы» и Филиппа, сиганувшего от меня за борт. – Иногда мне кажется, Дитрих спятил. Как можно любить человека и не хотеть?
– Он хочет, просто
Наверху послышались голоса. Потом шум воды.
– О чем они говорят?
– Он говорит: «Пожалуйста, будь потише, там моя дочь!», а она: «Она все
– И вот у таких дур есть секс…
– Потому что они не пугают парней. А ты пугаешь… И не только парней. Твоя бабушка просила меня сообщить, если я решу, что у тебя поехала крыша.
– Я и сама могла бы ей сообщить, если б она спросила. Вчера я гуляла по пляжу, в надежде, что меня изнасилуют. И три подозрительных чувака таскались за мной… ждали, пока я добью, чтобы взять бутылку. И мне постоянно хочется умереть.
– Тебе не хочется умирать, тебе хочется перестать любить тех, кто тебя не любит, – ответил он. – Просто ты не веришь, будто это возможно, пока сердце бьется… А это возможно. Просто смирись с тем, что ты не сможешь им отомстить. Или представь, как ты умерла, а они все радуются… Ну, или грустят напоказ, а сами счастливы, что проблема решилась… И как они все спокойно ставят твой прах в нишу и живут себе дальше. А ты мертва. И все они трахаются со Светой, а ты – мертва.
Это проняло меня куда больше, чем гипотеза про русалок.
– Если бы ты чаще клал женщин на диван и реже под себя лично, ты был бы уже богаче меня.
Мы не договорили: хлопнула парадная дверь и отец тяжелыми шагами пошел к крыльцу.
– Все, – сказал он, стараясь не смотреть на меня. – Можете заходить.
Терапевтический эффект кончился. Я обозлилась вновь. Только за то, что мужчины могут купить секс, а я – нет! Даже с женщиной: ведь я малолетка.
– Ой, вот спасибо!..
Насколько холодный, мне принять душ?
Когда мужчина говорит, что он хотел бы, но обещал друзьям, что не станет, – можно отреагировать так.
а – он хотел бы, но обещал
б – он врет
в – да пошел он в жопу!!!
Последнее время, я всегда выбираю «в».
Отец еще спал. Герцог заканчивал облизывать когти. Я поманила пса, взяла несколько био-пакетов, лопатку и повела его в лес.
С такой большой собакой, как Герцог, лопатка необходима. На входе, в него за раз вмещается полтеленка. На выходе масса примерно та же.
Немногочисленные гуляющие по лесу, жались в сторонку, уступая нам путь. Я была так расстроена, что забыла средство от комаров и теперь отбивалась от них лопаткой.
Герцог страдал не меньше и вскоре выволок меня из лесу на дикий пляж, где тут же навалил на песок.
– Думаешь, ты первый, кто мне такую кучу насрал? – спросила я одними губами, развернув его за морду к себе.
Герцог оглушительно гавкнул и преданно завилял хвостом. Мне пришлось отпустить его, достать из кармана биологически чистый пакет и задействовать,
Герцог наклонил голову.
Он никак не мог понять, почему его тупенькая хозяйка пытается замести следы. В его собачьем мировоззрении большие кучи, гордо наваленные на самых видных местах, выполняли очень важную функцию.
В собачьем мире такая куча кричала: зырьте и внемлите! Здесь. Живу. Я. Рослый, половозрелый, здоровый пес, с неограниченными физическими возможностями вам вломить. Не заходите на мою территорию! Держитесь подальше.
Я вырыла песок на полметра, свалила туда его коричневую метку и стала закапывать.
Герцог тявкнул. Очень нежно и ласково. Словно хотел спросить: «Что же ты, дура, делаешь?»
– Да знаю я, – я погладила большую черную голову. – Знаю. Думаешь, я не знаю, что это действует? Еще как знаю. Мне Филипп с Ральфом точно такие же кучи в душе насрали… Это отпугивает даже отца Самира.
– Отца Самира? – переспросили сзади.
Герцог гавкнул и завилял хвостом, пытаясь дать обоим по растопыренной лапе. Ральф сел, взял лапу, похлопал Герцога по плечу. Спросить, кто тут хороший мальчик. Когда Герцог видел, что ему говорят, он словно бы слышал.
– Осторожнее, у нее лопата, – сказал сам отец Самир.
– Подержи его, я пойду помою, – сказала я.
И очень быстро пошла к воде.
Вымыла лопату, вымыла руки. Проверила направление ветра, прикинула высоту волны. Посчитала чаек…
Вернуться мне все равно пришлось.
– Так и не остыла?
– А ты все не загорелся?
Он поморщился:
– Да сколько можно уже? Тебе самой не противно навязываться, как дура какая-то?
– Странно слышать это именно от тебя, – ответила я спокойно. – Отвали уже, наконец!
Ральф не отвалил.
Отец сидел на крылечке и читал газету, попивая липовый чай. Герцог тут же прибавил шаг и уткнулся башкой ему в шею, как делают львы.
– Ты мой хороший! – сказал отец и обнял его за плечи. – Здравствуйте, ребята!
– Здравствуйте, – сказал Ральф. – Вам пришла почта… Из Ватикана. Может быть что-то важное? Я решил привезти.
Епископ осмотрел его со скучающим выражением лица.
– Это все, что ты способен изобрести?
– Что вы хотите сказать?
– Я надеюсь, ты здесь по поводу почты. Не по поводу Ви.
Видеть Ральфа растерянным было непривычно. И еще непривычнее, видеть его с опущенной головой.
В глубине души я была довольна.
Раньше я представляла отца более ласковым аналогом Маркуса. Мне виделся деликатный и очень чуткий мужчина, который был своему ребенку матерью и отцом. Светский, добрый и безукоризненно вежливый.
В реале он больше напоминал Себастьяна. Он был жесткий. И мрачный, как сам Аид, которого Маркус однажды писал с него.