Последний свидетель
Шрифт:
Но самыми тяжелыми были воспоминания о синей сумке, когда Михаил думал о ней как о небесном даре, посланном, чтобы он мог изменить жизнь, умиротворить больную и бесконечно любимую мать. Тогда он понимал, что воспользоваться даром он может, лишь порвав с прошлой жизнью и бросившись в жизнь новую, где будут он, его мать, покой и материнская благодарность. Эти две жизни разделяла пропасть, которую надо было мысленно преодолеть. А в реальности — наставить пистолет в лоб маленькому снайперу Сашке и нажать курок, чтобы убрать
Тогда в затылок било немыслимо жестокое солнце. В какой-то миг Михаил подумал, что слепнет — настолько яркие белые круги поплыли у него перед глазами, заслоняя все вокруг. Лицо Сашки — белый свет — песок — синяя сумка — белый свет — Сашка...
Он медлил, потому что, порывая с прежней жизнью, он убивал и часть себя. Он медлил, а солнце расплавляло ему голову, и в какой-то миг вместо лица Сашки он увидел перед собой лицо матери...
Почему-то именно в этот миг Шустров нажал на курок. И закрыл глаза.
Он стоял так несколько минут, боясь посмотреть на тело, что лежало на песке у его ног.
Но потом открыл и даже вздохнул с облегчением — лицом вниз на песке лежал Сашка.
Шустров вытер рукоятку и спусковой крючок, бросил оружие к мертвому бандиту в кожаном пиджаке.
И вскоре уже заводил двигатель в джипе. Разрыв состоялся. Шустров завис в прыжке от старого берега к новому.
Но когда из вагона исчезла синяя спортивная сумка, этот прыжок оказался бессмысленным. Исчезла причина. Исчез мотив всего страшного и невозможного, что совершил Михаил за последние двадцать часов.
Это было настолько тяжело сознавать, словно он получил заверенную подписью Господа Бога записку, где говорилось, что его рождение было ошибкой и жизнь его не имеет ни малейшего смысла.
Он лежал в заброшенном сарае на окраине Новоудельска, подтянув ноги к груди и вздрагивая от своих снов.
После того как исчезло лицо матери на фоне сибирских снегов, засияло безумное солнце степей. Оно было почему-то красным.
Михаил стоял один посреди степи, сжимая сумку в руке. Песок у его ног шевелился. Сначала он подумал, что это змея, и отступил назад. На нем были высокие сапоги, и змей он не боялся.
Однако в следующий миг обнаружилось, что это не змея. Гораздо хуже.
Черные обрубки пальцев высунулись из серо-желтого песка, а потом появилась и вся кисть, обожженная, изуродованная. Она стремительно продвигалась по поверхности земли и вдруг совершила прыжок. Пальцы сомкнулись на ноге Михаила.
И он закричал, разжав пальцы и уронив свое сокровище на землю.
Он закричал и во сне, и наяву.
11
— Селиванова Наталья Ивановна? — спросил майор.
— Да, она самая, — осторожно проговорила Наташа. Они сидели за кухонным столом, друг против друга. Майор попросил Наташиных родителей оставить
— Вы возвращались вчера в Новоудельск на поезде номер сто сорок семь? Двенадцатый вагон?
— Да, — все так же осторожно ответила Наташа. Она знала, что с милицией следует держать ухо востро, что они могут прицепиться к любому слову. И старалась говорить их поменьше.
— На подъезде к городу произошло ЧП. Вы были в вагоне в этот момент?
— ЧП?
— Чрезвычайное происшествие. Перестрелка. Есть человеческие жертвы. Вы были там?
— А-а-а... — замялась Наташа. Она с удовольствием бы сказала, что ничего не знает и ничего не видела, чтобы без лишних хлопот выпроводить майора, но, как она подозревала, вопросы были чисто формальными — майор и так знал, что Наташа была в вагоне. — Да, я была, когда все это началось.
— Ага. — Майор вроде как обрадовался. — Мы сейчас проводим расследование этого происшествия, поэтому мне хотелось бы услышать обо всем, что вы видели и слышали тогда.
— Понятно. — Наташа перевела дух. Ее пока ни в чем не обвиняли — и то хорошо. Хотите рассказа? Пожалуйста. — Знаете, я особенно ничего такого не видела. Во-первых, было темно, а во-вторых, как только начали стрелять, я выскочила из вагона. Очень испугалась.
— Вы не видели, кто начал стрелять?
— Нет. Я видела только каких-то мужчин, которые шли по проходу в мою сторону. Они были такого... Восточного вида. И потом сразу началась стрельба.
— Ваш сосед, молодой мужчина в джинсах и синей майке. Помните такого?
— Помню. Он вроде бы спал, но, когда началась стрельба, его уже не было на месте. Не знаю, куда он делся.
— Понятно, — кивнул майор и что-то пометил в своих бумагах. — Значит, началась стрельба, и вы...
— Я испугалась и выбежала из вагона.
— В соседний вагон?
— Нет. — Наташа изобразила на лице смущение. — В туалет. Там было открыто, и я... А потом открыла окно, выпрыгнула наружу. И пошла домой.
— Что, вот так по рельсам и пошли?
— Да. Мне было страшно...
— И вы не стали дожидаться, пока поезд снова тронется?
— Нет, я видела, что едут милицейские машины, но я была словно не в себе. Не могла остановиться и шла, шла...
— Вы были настолько не в себе, что оставили в купе свои вещи, — сказал майор и испытующе посмотрел ей в глаза, надеясь увидеть испуг, замешательство или удивление.
— Да! А вы нашли мою сумку? — Она широко раскрытыми глазами уставилась на милиционера, словно двумя прожекторами излучая на него неземную радость по поводу обретения утерянного багажа. — Правда? А я потом спохватилась, но подумала, что сумка моя поехала дальше по маршруту...