Последний суд

Шефнер Вадим Сергеевич

— Правильная мысль, — молвил Кринков. Потом подумал и доверительным тоном сказал: — Вот что, приходите сюда вечером часов в девять. У меня тут компания соберется, выпьем, потолкуем. Все свои, — и уже почтительным шепотом добавил: — Может быть, и господин комендант меня посетит. Он меня уже два раза посещал, вина присылал хорошего с посыльным.

— У меня бутыль вина старинного есть, еще графское, — проговорил Чернов.

— Ну… — удивился Кринков. — Для такого случая, значит, сберегли. Несите, несите его. Может,

сам господин комендант захочет попробовать — вот вам и шанс выдвинуться. Вверните ему вроде тоста что-нибудь такое… поговорку какую-нибудь там такую — он любит поговорки, словечки всякие. Только договоримся так: против меня не интриговать. А услышите обо мне что-нибудь такое, полицаи говорят или, там, переводчица — вы мне в личной беседе, наедине сообщайте. Понятно? А я уж буду вам за это содействовать по службе. Понятно?

— Понятно, — ответил Чернов. — Можно сейчас идти?

— Идите, а вечером, значит, сюда.

Вечером Чернов надел чистую рубаху, вычистил пиджак, вместо латаных валенок обул штиблеты. Только пальто было потрепанное, засаленное — тут уж он ничего поделать не мог.

Он взял бутыль, обернул ее в теплую тряпку и вышел из домика на безлюдный, тихий берег реки. За рекой, над черным лесом, горела первая звезда — яркая и чистая. Старик свернул в боковую улицу, тихо пошел по ней. Он не торопился.

У Кринкова уж шел пир горой. Здесь сошлись чуть ли не все подонки Красноборска — люди, известные всем в городке и всеми ненавидимые. Вокруг круглого стола в разнокалиберных креслах сидело человек десять. Был тут и Кулагин, не раз судившийся при советской власти за воровство, а теперь пошедший к немцам в палачи; был известный своей жестокостью полицай Вальковский, была и переводчица, которую все почему-то звали Лелей Петровной, — немцы ценили ее не за переводческую деятельность, а за шпионскую. Особняком сидели два немецких унтера — важные и пьяные. Да и все были уже изрядно навеселе, и только Кринков был почти трезв. У него был свой расчет: он ждал, что зайдет комендант, — пусть комендант увидит, что все перепились, а он, Кринков, трезв. Он усиленно подливал гостям, а сам был настороже.

Когда полицай, стоявший у подъезда, доложил о приходе Чернова, Кринков сам, встретив гостя, провел его в комнату.

Старик закашлялся от дыма дешевых немецких сигарет, от резкого спиртного запаха, он на мгновение был ослеплен светом огромной керосиновой лампы, висящей над столом, и остановился в дверях. Гости зашумели.

— Да это сам Сутяга! Как состарился-то! — пьяным голосом сказала Леля Петровна.

— Встать! Суд идет! — шутовски крикнул Кулагин и действительно встал, застыл в нелепо-почтительной позе.

Все захохотали.

— Суд идет! Суд идет! Встать! — давясь от смеха, провизжала Леля Петровна.

— Суд идет! — еще громче загоготали гости, и все встали, даже немецкие унтера.

Под

общий смех старик Чернов важно, спокойно пошел к столу и сел в свободное кресло. Все сели, но смех продолжался.

В это мгновение в дверь без стука вошел комендант. Послышались лицемерные восклицания радости, потом наступила почтительная тишина.

— Будьте как дома, — милостиво сказал комендант; сев отдельно, за маленький стол орехового дерева, он выпил бокал, поднесенный ему Кринковым. Потом, заметив среди гостей Чернова, он сказал:

— Итак, вы решили отдать себя службе на пользу Германии? Господин Кринков мне уже сообщил о вас. Завтра вы будете зачислены. Поздравляю вас.

Сразу кто-то налил старику вина, к нему потянулись чокаться. Старик выпил и отер рот рукавом.

— Господин комендант, наш новообращенный принес в дар собранию старинного вина. Разрешите раскупорить бутылку? — подхалимски-игриво обратился Кринков к коменданту и что-то зашептал ему.

— Раскупоривайте! — сказал комендант.

Вначале старик наполнил бокалы коменданта и Кринкова. Все остальные тоже протянули к нему бокалы, и всем он налил вина. Потом стал наливать себе — до краев. Темно-красное густое вино текло медленно, руки старика чуть дрожали, и густая струя легонько вздрагивала в такт ударам сердца.

— Позволю себе выпить за процветание Германии и ее победоносной армии! — визгливо воскликнул Кринков, подымая бокал и поворачиваясь спиной к гостям и лицом к коменданту.

Все подняли бокалы. Поднял и комендант, но потом опустил и что-то сказал Кринкову.

— Господин комендант желает, чтобы вы первым выпили, — сказал Кринков старику Чернову, — знаете, бывают случаи… Конечно, вы человек свой. Но все-таки…

Старик поднял бокал и молча осушил его до дна.

И сразу же все, почтительно глядя на коменданта, выпили свои бокалы, и комендант тоже. И сразу же поднялся шум, начались разговоры.

— А ну-ка, господин Чернов, брякните что-нибудь из судебной практики, — нагло-льстиво, чуя в старике чуть ли не будущее начальство, проговорил полицай Вальковский.

— Ха-ха-ха! Разрешите узнать, под какую советскую статью мы подходим? — сыто смеясь, спросил Кринков.

Старик Чернов встал. Глаза его налились кровью.

— Нет вам статей! Смертным судом сужу вас! — крикнул он.

Все онемели, застыли, еще не понимая, что происходит. Но вот упал лицом на столик орехового дерева комендант, хрипло закричал что-то и сполз на пол. И один из полицаев кинулся к дверям, но по пути споткнулся обо что-то невидимое, упал, забился в судорогах. И Кринков кинулся к выходу, и успел выбежать, и уже затопал наверх — в аптеку за противоядием, но не добежал: с лестницы послышался тяжелый, глухой стук упавшего тела.

А Чернов был уже мертв, и лицо его было спокойно: он сделал все, что мог.