Последний суд

Пирс Йен

Проблема с Аргайлом заключалась в том, что он питал слабость к сюжетным картинам. Флавия пыталась ему втолковать, что большинство людей имеет совершенно определенные предпочтения. Кому-то нравятся пейзажи, кто-то любит импрессионистов, кто-то женскую фигуру на качелях, и чтоб обязательно была видна ножка в башмачке. Кому-то подавай детей, собак — только ориентируясь на конкретный незатейливый вкус, можно заработать деньги, убеждала его Флавия.

Но Джонатан имел на сей счет особое мнение. Его вкусы, мягко говоря, расходились с общепринятыми: он был без ума от классических и библейских

тем, обожал аллегорию, мог прийти в восторг от какого-нибудь редкого мифологического сюжета, ухнуть на картину все деньги, а потом удивляться, почему клиенты шарахаются от такой замечательной работы и смотрят на него как на ненормального.

Правда, со временем он научился задвигать на второй план свое мнение и предлагал клиентам то, что могло действительно им понравиться, а не улучшить, как ему хотелось бы, их человеческую природу. Однако подобные отступления противоречили его натуре, и при первой возможности он был готов вернуться к старому принципу.

Флавия вздохнула. На стенах их квартирки висело уже столько стенающих героинь и героев в горделивых позах, что между ними не сумела бы втиснуться даже кошка. Аргайлу нравилось такое положение вещей, но его подругу подавляло чрезмерное количество человеческих добродетелей, окружавших ее и днем, и ночью. Она была рада, когда Аргайл переехал к ней, так рада, что сама не переставала этому удивляться, но часто высказывала недовольство тем, что он превратил ее дом в музейное хранилище.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал он. — Но учти, что, согласившись захватить эту картину в Рим, я избавил себя от многих проблем. И сумел вернуться пораньше. Кстати, — продолжил он, сделав шаг в сторону и наступив на засохший сандвич, искусно спрятанный под креслом, — ты не думала насчет переезда на квартиру, которую я присмотрел?

— Нет.

— Почему? Рано или поздно нам придется перебраться в другое место. Ты хотя бы съезди взгляни на нее. Жить в твоей квартире становится опасным для жизни.

Флавия помрачнела. Да, наверное, здесь тесновато, и ее квартира напоминает свалку, и жить в ней опасно для жизни, но это ее жизнь, и она любит свой дом. То, что казалось Аргайлу крошечной, темной, плохо проветриваемой и ужасно дорогущей свалкой, для нее было домом. Кроме того, аренда была оформлена на ее имя. Другая квартира станет их совместным владением, а в перенаселенном Риме общая квартира связывала людей крепче любых брачных уз. Не то чтобы Флавия возражала против брака с Аргайлом — напротив, иногда, в хорошем расположении духа, она смотрела на эту перспективу даже очень положительно, ко к принятию окончательного решения все еще была не готова. Тем более что и предложения пока не поступало, а для нее это являлось немаловажным обстоятельством.

— Ты сам съезди, а я пока подумаю, — сказала она. — Лучше ответь мне: сколько времени пробудет у нас эта вещь?

— Если под «этой вещью» ты подразумеваешь самую оригинальную трактовку гибели Сократа в неоклассическом французском стиле, то ответ: до завтра. Утром я отвезу ее Мюллеру, и тебе больше не придется смотреть на нее. А теперь давай поговорим о тебе. Что происходило у вас в управлении, пока меня не было?

— Ровным счетом ничего. Все криминальные личности

ушли в отпуск. Всю неделю я жила в абсолютно цивилизованной, законопослушной стране.

— Как это ужасно для тебя, — улыбнулся Джонатан.

— Конечно. Боттандо по крайней мере может убить время, устраивая заседания и встречи с работниками других ведомств. Но мы все эти дни просто сидим и пялимся в потолок. Не понимаю, что происходит. Ведь не могли же грабители испугаться, что мы их поймаем?

— Ну вы же арестовали двоих несколько месяцев назад. Я хорошо помню. Вам тогда удалось произвести большое впечатление на общественность.

— Мы поймали их только потому, что они сами оказались растяпами.

— Послушай, ты так жалуешься на свою загруженность, что сейчас должна наслаждаться моментом, а ты опять недовольна. Займись пока чем-нибудь другим. Почему бы тебе, например, не привести в порядок свое рабочее место? В последний раз, когда я заходил к тебе в офис, там был еще больший беспорядок, чем у нас дома. — Аргайл приподнял со стола кипу бумаг и извлек из-под нее телефон.

— Что ты делаешь? — спросила Флавия, презрительно проигнорировав его возмутительное предложение.

— Хочу позвонить Мюллеру и договориться о встрече. Меня просили доставить картину как можно быстрее.

— По-моему, для звонков уже немного поздновато. Посмотри на часы — одиннадцатый час.

— Ты хочешь, чтобы я избавился от картины? — резонно заметил он и набрал номер.

Мюллер очень обрадовался звонку, поблагодарил Аргайла за оперативность и выразил желание немедленно увидеть картину. Он даже просил доставить ее, не дожидаясь утра, но Джонатан отказался, сказав, что слишком устал и не в силах пошевелиться.

На следующее утро, ровно в десять, согласно договоренности, он стоял у дверей Мюллера, гадая, что за человек мог купить такую необычную картину. Квартиры в этом районе стоили больших денег; Делорме упоминал, что его клиент — менеджер по маркетингу крупной международной компании — приехал то ли из Америки, то ли из Канады, «но точно откуда-то из-за океана».

Однако когда дверь открылась, Аргайл сразу засомневался в том, что этот человек является маркетинг-менеджером крупной компании. Глядя на него, трудно было поверить, что он способен разработать глобальную концепцию развития бизнеса и внедрения его в различных регионах мира. Взять хотя бы тот факт, что в десять утра он находился дома. Из газет Аргайл вынес стойкое убеждение, что настоящий коммерсант выкраивает от силы семнадцать минут в день, чтобы почистить зубы, помыться, переодеться, поесть и поспать.

Кроме того, в нем совершенно не чувствовалось той кипучей энергии, которая свойственна всякому успешному коммерсанту, хотя мужчине едва перевалило за сорок. Внешность Мюллера ясно свидетельствовала о плохом питании и нездоровом образе жизни. Он казался наглядной моделью из пособия «Как умереть молодым», а соотношение его роста и веса могло присниться диетологу лишь в кошмарном сне. К сорока годам он успел основательно подсадить себе печень и забить холестерином сосуды. Голова его странным образом не соответствовала телу, словно при сборке кто-то ошибся.