Шрифт:
1. Первые шорохи
Тихие летние сумерки спускались на Ташкент. В новой части города было шумно. Ярко освещены витрины еще немногочисленных государственных магазинов, широко открыты двери десятков частных лавок и лавчонок. На улицах полно молодежи; одни со связками книг и тетрадей в руках торопятся в вечерние школы, другие, принаряженные, спешат в кино или театр. Стучат
Зато в старогородской части Ташкента стояла тишина. По узеньким, мощенным крупным булыжником улицам, мимо высоких глинобитных стен-дувалов и наглухо запертых калиток неторопливо плыли к мечети правоверные. В большинстве случаев это состоятельные люди. Распустив по шелку халатов то седые, то ярко-рыжие от хны бороды, они важно и покровительственно взирали на окружающих из-под белоснежных, искусно завязанных чалм. Но изредка попадались и другие люди — молчаливые, изможденные тяжелым трудом, одни — в дешевых бумажных халатах, на других — подвернутые до колен штаны.
Эти люди не плыли важно по самой середине улицы, а незаметно, словно стыдясь своей бедности, пробирались около самых дувалов.
Из узкого переулка медленной походкой усталого человека вышел на главную улицу высокий, худощавый узбек лет сорока пяти. Темная ситцевая рубашка, заправленная в брюки, порядком засаленный пиджак, кепка и старые сандалии на босу ногу составляли его костюм. Он в нерешительности остановился на углу, словно не зная, как быть: повернуть ли налево к мечети или идти направо — домой.
— Почтенный Саттар Темирчи, кажется, забыл дорогу в дом молитвы? — с елейным ехидством проговорил важно шагающий по середине улицы тучный старик в шелковом халате и зеленой чалме. Зеленая чалма напоминала всем, что ее хозяин принадлежит к высокочтимым потомкам самого пророка Магомета. На лице старика расплылась благожелательная улыбка, но в глазах горела откровенная злоба.
— Молитва, идущая от сердца, всегда угодна богу, где бы ни молился правоверный — дома или в мечети, — независимым тоном ответил Саттар Темирчи, но в его голосе все-таки послышалось смущение. Потомок пророка, не удостоив Саттара ответом, проплыл дальше.
— Салям аликум, Саттар-ака, — почтительно поздоровался с Саттаром невысокий, дочерна загорелый человек в ситцевом халате.
— Здравствуй, Гулям, — приветливо улыбнулся Саттар. — В мечеть?
— Да, хозяин приказал обязательно сходить.
— На молитву гонят чуть не палкой… — неодобрительно усмехнулся Саттар. — А сам-то хозяин где?
— Уже с час как ушел в мечеть. Только кончили укладываться, он ушел.
— Укладываться?! Куда это собрался уезжать твой хозяин? — спросил Саттар, направляясь вместе с Гулямом к мечети.
— Ох! Ты ведь не знаешь, — оглянувшись по сторонам и понизив голос, ответил Гулям. — Всех жен с детьми хозяин отправил в Той-Табе, к брату, а сам завтра уезжает в Наманган!
— Припекло, значит, — удовлетворенно кивнул головой Саттар. — И сад, и дом — все бросает, живоглот проклятый, лишь бы шкуру спасти.
— Зачем бросает? — удивился
Саттар нахмурился, но ничего не ответил. Так в молчании они дошли до конца квартала и повернули к мечети.
Это была одна из небольших старогородских мечетей Ташкента. Прямо с улицы несколько широких каменных ступеней вели к невысокому портику, поддерживаемому четырьмя приземистыми кирпичными столбами. В глубине портика темнела резная, старинной работы, деревянная дверь в мечеть. Под потолком висел большой старинный фонарь. Обычно закоптелый и пыльный, сейчас он был чисто протерт, и в нем горела не простая коптилка, а хорошая лампа со стеклом. При свете фонаря человек двадцать собравшихся на молитву правоверных столпились около одного из столбов портика. Болезненного вида юноша в пестром ферганском халате и большой чалме негромко, но проникновенно читал наклеенное на столб воззвание. Глаза его возбужденно блестели. «…Эти кяфиры и ренегаты-коммунисты не верят в бога, пророка и день страшного суда. Верующих они лишают всего и обрекают их имущество и жизнь на гибель…» — громко звучал в тишине высокий голос.
— Истинно так. Святые слова, — утробно вздохнул пожилой безбородый узбек с тупым, заплывшим жиром лицом и вытер струящийся из-под чалмы пот. Но его никто не поддержал. Многие, нахмурившись, отошли в сторону, остальные, испуганно переглядываясь, топтались на месте.
«…Теперь наша Родина превратилась в арену борьбы. Священная война стала обязательной и насущной потребностью сегодняшнего дня…» — продолжал читать воззвание молодой узбек.
Саттар и Гулям остановились за спинами столпившихся около столба людей и внимательно прислушались.
«Мусульмане! Смело начните священную войну… — донесся до них голос чтеца. — Сам бог вам помощник и покровитель. Вам будут помогать четыреста миллионов мусульман, обитающих на земном шаре, и все религиозные нации. Бог даст…»
— Что?! — загремел под сводами портика возмущенный голос Саттара. — Какая собака снова завыла о священной войне?!
В мгновение люди разбежались в стороны, и у столба остались только юноша в чалме и заплывший жиром безбородый. Человек пять-шесть из тех, кто был недоволен воззванием, подошли и встали за спиной Саттара. Это были бедно одетые люди.
— Откуда взялась эта пакость? — взглянув на воззвание, спросил молодого фанатика Саттар.
— Этого никто не может знать, а тем более ты!.. — вызывающе ответил тот. — Слова божественной правды…
— Знаем мы эту божественность, — сердито ответил ему Саттар и сорвал со столба воззвание. — Впутываете бога в свои грязные делишки.
— Что ты делаешь!.. — закричал толстяк, наливаясь яростью. — Разве ты не мусульманин, не правоверный!..
— Я-то правоверный, а вот ты… — спокойно начал Саттар и вдруг, придя в ярость, поднес к самому носу опешившего жирного чалмоносца тяжелый и костистый, со следами плохо отмытого мазута, кулак. — Только осмельтесь лапу поднять, шакалы! В порошок сотрем. Даже могил ваших никто не найдет. Так и знайте!..