Последний праведник
Шрифт:
— Ханна? — спросил Нильс в трубке.
— Да.
— Кого это сюда везет «скорая»?
— Это мы как раз сейчас выясняем. Ты готов продолжать?
— Да.
— Тебе нужно отделение 2142. Клиника кардиологии. Поуль Шпрекельсен.
Нильс нажал на отбой.
Каспер поднял взгляд от монитора.
— Я сейчас приступаю к пациентам.
Она кивнула Касперу — какой же он неутомимый, — продолжая следить за «скорой» по телевизору. Машина выехала на шоссе и мчалась по направлению к Королевской больнице, эскорт из полицейских автомобилей прокладывал ей дорогу.
Телефон зазвонил снова.
— Нильс?
— Ты должна мне
Он говорил, запыхавшись, может быть, плакал?
— Хорошо, Нильс.
— Грю… это она. Я так думаю. Внизу, в операционных.
— Хорошо, Нильс. Я сейчас спущусь.
— Беги.
Ханна положила трубку.
— Я пойду помогу Нильсу.
— Позвонить вам, если я найду кандидатов среди пациентов? — спросил Каспер.
Ханна выглянула в окно. На виду уже оставалась только самая верхушка солнечного серпа.
— Нет. Мы больше не успеем.
76
Санта-Кроче, Венеция
Официальная Венеция стала магазином, открытым двадцать четыре часа в сутки круглый год. Сюда съезжаются принцессы, шейхи, политики и знаменитости из Италии и со всего мира. Они прибывают сплошным потоком, так что львиная доля усилий и времени полиции уходит на то, чтобы доставить гостей из отеля на площадь Сан-Марко и вернуть обратно. Томмасо уже и не помнил, откуда была последняя принцесса, которую он вез по Большому каналу, пока туристы стояли на мосту Риальто и махали им руками. В такие моменты Венеция мало отличалась от Диснейленда — разве что в ней было больше изысканности и вкусно кормили. Как хорошо, что сегодня вечером ему не нужно никого встречать, а можно будет пойти поиграть в футбол — если ему станет хоть немного лучше, конечно. Стадион находится аж у Арсенала, возле новостроек и верфи, где ничто не напоминает Диснейленд: здесь вечно грязное искусственное покрытие, гнилая вонь от лагуны, резкий свет прожекторов и стоящие вокруг глухой стеной социальные дома.
Томмасо знал, что ему следовало бы лежать в постели, однако шел к вокзалу. На этот раз, правда, в резиновых сапогах. Ну и встречу лагуна подготовила министру юстиции! В том, что сам министр не может быть следующей жертвой, Томмасо нисколько не сомневался. Министр юстиции, Анджелино Альфано, был просто лакеем Берлускони. Коррумпированный бывший секретарь премьер-министра получил этот пост только затем, чтобы сплести сеть непонятных законов, которые спасли бы Берлускони от тюрьмы.
Томмасо перешел через мост делле Гулье к вокзалу. Продавцы давно свернули торговлю, на улицах не было ни души. Все туристы сидели с мокрыми ногами по своим гостиничным номерам и внимательно изучали страховки, чтобы понять, является ли наводнение поводом требовать деньги назад.
Наконец он увидел впереди вокзал. Санта Лючия. Невероятно широкая лестница — орлиные крылья и прямые линии, следы того времени, которое так нравилось отцу Томмасо. Прошлое, которое всегда наготове и ждет, чтобы ворваться в настоящее. На ступеньках стояли военные полицейские — карабинеры. Один из них остановил Томмасо.
— Я из полиции, — сказал Томмасо.
— Удостоверение?
Томмасо стал было рыться в карманах, но вспомнил, что сдал удостоверение. Плохо его дело.
— Не могу найти.
— Тогда жди, — ответил карабинер. — Через десять минут все пройдут.
Проклятая военная полиция! Обычные полицейские
77
Королевская больница, 15.37
Ханна не стала бежать, как призывал Нильс, хотя до сих пор чувствовала во рту привкус скорой смерти.
— Простите, — сказала она, останавливая случайного встречного, — где здесь операционные?
— Вам нужно спуститься этажом ниже — и это в противоположной части здания, — ответил санитар, придерживая для нее дверь.
— Спасибо.
Она зашла в лифт вместе с санитаром и попыталась улыбнуться пациенту, лежавшему на кровати, но улыбки, кажется, не вышло. Да и чему тут улыбаться Ханна знала, что закономерность работает, что вероятность того, что ее расчеты ошибочны, составляет один из нескольких миллионов. Тридцать четыре пары координат, расположенные с такой точностью, никак нельзя списать на случайность.
— Вам нужно выйти здесь, — объяснил санитар, и идти в обратном направлении.
— Спасибо.
Ханна затрусила по коридору, но ускоренный пульс только подкармливал компьютер у нее в голове: тридцать четыре убийства, нанесенные на карту с такой божественной точностью. Не хватало двух, Ханна была в этом уверена — как и в том, что они ничего не смогут поделать. Закономерность хочет оставаться закономерностью, целостной системой, и когда они пытаются ей противодействовать, то как будто бы борются против того, что дважды два — это четыре. Или против того, что их с Густавом машина закономерно вылетела тогда в поле. Воюют против законов природы и установленного порядка.
15.39
Нильс завернул за угол. Он спешил на звуки Третьей симфонии. Операционные находились на отшибе, но больничная аура чистоты и стерильности достигала и этих дальних пределов. Пока он мчался к операционным, в голове у него мелькали портреты людей, с которыми он познакомился за последние два дня: Амундсен из Амнистии, все те жизни, которые он спас, и одна, которую собирался загубить: жизнь его жены. Нильс вспомнил, как поздоровался с ней в коридоре, ее невинное лицо и ясные веселые глаза. У нее не было никаких подозрений, полное доверие и преданность мужу. А Розенберг? Хорошо ли жертвовать одним, чтобы спасти двенадцать других? Розенберг знал ответ на этот вопрос, знал, что поступил неправильно. И все-таки Нильсу он нравился. Ему не нравился только Торвальдсен, очень уж тот был уверен в собственной праведности. И слишком уж он портит жизнь своим сотрудникам.
Двери в операционные были закрыты. Когда-то подобное чувство соприкосновения с потусторонним миром вызывал храм, теперь же в залы священнодействия превратились операционные — так что неудивительно, что из-за дверей льется прекрасная музыка. Операционная номер пять, у двери горит красная лампочка. Вход воспрещен.
Нильс приоткрыл дверь и заглянул в операционную, где сосредоточенно работала целая команда врачей, медсестер и хирургов. К нему решительно направилась какая-то женщина.