Последний праведник

Казински А. Й.

— Здесь!

— Здесь? — переспросил Нильс, осматриваясь вокруг и пытаясь понять, что он ожидал увидеть, как именно представлял их конечную цель. Уж во всяком случае, не этот старый грязный кооперативный дом. Две детские коляски соперничали с велосипедной тележкой за право полностью перегородить тротуар.

— Вы уверены?

Ханна бросила сомневающийся взгляд на навигатор и ответила, помявшись:

— Почти. Он разрядился и сел.

— Но показывал он это место?

— Да. Возможны, конечно, погрешности, но в пределах всего нескольких

метров.

Нильс отошел на эти самые несколько метров и вернулся обратно. Кооперативный дом стоял отдельно от других, хотя было заметно, что когда-то его с обеих сторон подпирали снесенные теперь здания. Заброшенная детская площадка неподалеку выглядела очень жалко.

— В общем, я не знаю, — сказала Ханна, неуверенно топчась на месте.

— В смысле? — переспросил Нильс.

— Может быть, погрешность на самом деле больше, несколько сотен метров. Если бы у меня было больше времени, я могла бы сказать точнее.

— Это не может быть здесь, — сказал Нильс.

— Что вы ожидали увидеть? — спросила она, поднимая на него взгляд.

Нильс покачал головой.

— Понятия не имею. Может быть, религиозного фанатика. Если предположить, что выведенная вами закономерность верна — кому могло бы прийти в голову ей следовать?

— Почему вы не ищете жертву?

Нильс пожал плечами.

— Жертвой может оказаться кто угодно, любой случайный прохожий. — Он принялся изучать фамилии на домофоне.

— Знаете, Нильс, — Ханна улыбнулась вдруг своим мыслям, — если вы задумаетесь над этим, ну, над математической точностью…

— Я не совсем понимаю, к чему вы клоните.

— Давайте назовем это феноменом, — предложила она.

— Феноменом? — недоуменно переспросил Нильс. Сейчас его совсем не тянуло теоретизировать. Вместо этого он набрал номер Каспера.

— Каспер? Это Нильс Бентцон. Проверь для меня, пожалуйста, несколько имен.

Ханна удивленно следила за тем, как Нильс зачитывает имена с домофона. Карл Петерсен, третий этаж, квартира справа. Лиза О. Йенсен, третий этаж, квартира слева. Дверь внезапно открылась, и Нильс отступил на шаг назад. Из подъезда вышел старик, который брюзгливо спросил, уставившись на них:

— Вы что тут делаете?

Нильс не стал даже лезть за своим удостоверением.

— Полиция. Проходите, не задерживайтесь.

Старик собирался продолжать расспросы, но Нильс успел его перебить:

— Нет, никаких поводов для беспокойства. Идите, идите!

Старик в конце концов все-таки ушел своей дорогой, но обернулся не меньше пяти раз. Каспер все это время непрерывно стучал по клавишам.

— Кажется, я нашел, кого ты ищешь, — сказал он в трубку.

— Кто?

— Карл Петерсен, третий этаж, квартира справа.

— Да? Что с ним не так?

— Изнасиловал и задушил девочку в 1972 году. Закопал ее у озера Дамхус. Вышел из тюрьмы в 1993. Год рождения 1951.

59

Больница Фатебенефрателли, Венеция

Томмасо

пришвартовал лодку с таксой за катером «скорой помощи», медленно покачивавшимся на волнах под навесом для шлюпок. В хоспис позволялось заплывать чуть не на середину, что Томмасо и сделал. Собака лаяла и виляла хвостом, всем своим видом выражая восторг по поводу того, что снова оказалась на безопасном расстоянии от собачьего пансионата. Томмасо выпрыгнул из лодки на гладкий мрамор и пустился бежать — как будто в этом был теперь какой-то смысл. Его мать умерла, ему сообщили об этом в тот момент, когда он швартовался у острова Лазарет. Он месяцами готовил себя к этому известию — и все-таки приступ угрызений совести оказался гораздо сильнее, чем он мог представить. Как он мог не быть с ней в этот миг?

В палате сидел самый старший из монахов, не у постели, а возле окна, склонившись над своими четками. Он поднял взгляд, и Томмасо показалось, что он смотрит на него обвиняюще. Старик никогда ему не нравился, он был совершенно не похож на сестру Магдалину — ни прощения, ни ласки.

— Хорошо, что вы пришли, — сказал монах.

Томмасо обошел вокруг кровати. Мама совсем не изменилась.

— Когда?

— Около часа назад.

— Она была одна?

— Сестра Магдалина заходила к ней, прежде чем уйти домой. Когда мы зашли в следующий раз…

Он замолчал. Все было сказано: госпожа Барбара умерла в одиночестве.

Слезы подступили незаметно — и напрасно Томмасо ожидал, что они принесут облегчение. Несколько мгновений он беззвучно всхлипывал, потом начал судорожно хватать ртом воздух, позволил легким вступить в силу и выразить боль звуком. Монах встал у него за спиной и положил руку на его правое плечо. Это было приятно, как раз то, что Томмасо сейчас требовалось.

— Я очень жалею, что меня при этом не было, — пробормотал он.

— Она просто тихонько заснула. Это лучшая смерть. Лучшая смерть. Томмасо пытался отыскать значение этих слов в своих перепутанных мыслях.

— Лучшая смерть, — повторил монах.

— Да.

Томмасо взял в свои руки мамину холодную ладонь. Маленькие косточки, так тяжело работавшие всю жизнь, были сжаты в кулак, из которого выпала вдруг десятицентовая монета. Блестящая маленькая монета лежала на одеяле, и Томмасо поднял на монаха удивленный взгляд. Тот тоже заметил монету. Томмасо перевернул мамину руку, осторожно разжал пальцы и нашел еще две монеты: пятьдесят и двадцать центов.

— Почему у нее деньги в руке?

Монах пожал плечами:

— Надо спросить у Магдалины. Мы уже пытались ей звонить, так что наверняка вот-вот дозвонимся.

Томмасо сидел в нерешительности с тремя монетами в руке. Эта загадка с монетами как будто бы приглушила боль. Почему его умершая мама сжимала в руке восемьдесят центов? Томмасо переложил монеты в карман, повернул мамину руку и уложил ее на одеяло ладонью вниз, как вторую.

60