Последний костер
Шрифт:
Василий Николаевич, застегивая за ним вход в палатку, продолжает ворчать:
– - И когда только он успокоится! Ведь девятый десяток. Можно же было переждать, так нет...
Тихо потрескивает в печке сухой стланик. Пьем чай и молча ждем возвращения старика. Ожидание переходит в беспокойство. Я одеваюсь и тоже выбираюсь из палатки. Тотчас на меня накидывается непогода. Сыпучая поземка слепит глаза, сечет лицо. Воют земля и небо. Пытаюсь звать Улукиткана, но крик мой глушит свирепый ветер. Надо идти искать старика.
Я обхожу всю седловину. Возвращаюсь
Оказывается, Улукиткан уже пригнал оленей. Они стоят привязанные у палатки. А сам он разбирает вьюки, раскладывает их по седлам. "Неужели готовится в путь?
– - думаю встревоженно.
– - Ведь вчера договорились, что он вначале проводит нас и тогда уж отправится в свое стойбище. Почему передумал?"
– - Вы только подумайте, -- встречает меня взволнованный Василий Николаевич.
– - Улукиткан решил ехать к астрономам, боится, что с ними случилась беда. Не могу отговорить.
– - Послушай, Улукиткан, -- я подхожу к нему.
– - Ты с ума сошел, в такую погоду подниматься на голец?! Ничего с астрономами не случится, они не маленькие, знают, что делать.
– - Может, знают, да поленятся, -- спокойно возражает он.
– - Я им к палатке ремни привяжу, куда лучше веревок, не порвутся. И помогу мало-мало дрова натаскать, огонь буду караулить.
– - У них для этого есть рабочий и каюры, зря сгоняешь оленей и сам намаешься.
– - Лучше сейчас напрасно сходить, чем потом долго жалеть, что не пошел, не помог, когда надо было...
– - Но ведь ты же знаешь, что Иван Иванович человек бывалый и осторожный, -- не отступаю я.
– - И с бывалым беда случается, -- рассудительно говорит старик.
– - Уж если тебя тревожит судьба астрономов, сегодня или завтра прилетит за нами вертолет, и мы слетаем с тобою на голец, чтобы ты убедился, что там ничего не случилось.
– - Э-э...
– - энергично отмахивается Улукиткан.
– - Такая погода не на один день, пока он прилетит, я на оленях туда-сюда схожу.
– - Ноги ему спутать, и весь разговор!
– - советует Василий Николаевич.
Но ни уговоры, ни угрозы не помогли. Старик по-прежнему твердо верил в себя, хотя видно было, что силы, глаза, слух у него далеко не те, что прежде. Но я понимал, что уж коль в нем зародилось беспокойство за людей, то он жилы порвет, разобьется, но из всех сил будет стремиться к ним.
И я сдался.
– - Хорошо, ты пойдешь на голец, но с Василием Николаевичем. Одного тебя не пущу. Это мое последнее слово.
– - Ты, однако, на меня уж совсем не надеешься, -- сказал он с горькой обидой, но покорно согласился, -- ладно, пускай идет и Василь. Двоим лучше, чем одному...
– - С тобой хоть на край света!
– - положил ему на плечо руку Василий Николаевич.
– - А собираться мне -- раз плюнуть!..
– - А как подниматься будете на голец по такой погоде? Найдешь тропу?
– спросил я.
Улукиткан удивленно посмотрел на меня, сокрушенно пожал сухонькими плечами.
– - Видать, худо думаешь обо мне, если
Я обнимаю его, прижимаю к груди.
– - Прости, Улукиткан, я совсем не хотел тебя обидеть, боже упаси! Видишь, как вьюжит, вот и беспокоюсь.
Вьюки готовы. Мы забираемся в палатку. Нас встречает запах свежеиспеченного хлеба и вареного мяса. Я усаживаю Улукиткана рядом, Василий Николаевич пододвигает нам лист бересты с огромными кусками отварной сохатины, наливает в кружки жирного бульона и разламывает свежие, пахучие лепешки. Мы с аппетитом плотно завтракаем. Тишину нарушают порывы все еще ревущего ветра.
После завтрака вьючим оленей. Ветер, сталкивая мрачные тучи за хребет, злобно хлещет по щекам, будто предупреждает, что не пощадит и путников. Но я уже не отговариваю, не упрашиваю старика -- бесполезно. Смотрю с грустью на него и думаю: "Какой же ты старенький-старенький, но сколько еще в тебе молодости и энергии. Как тяжелы для тебя стали вьюки, как трудно твоим шишковатым пальцам стягивать подпруги, но как ты уверенно и безропотно все это делаешь, одержимый желанием нести людям добро -- в этом ты весь! Откуда ты черпаешь столько силы?!"
А Улукиткан, будто угадывая мои мысли, поворачивается лицом ко мне и говорит:
– - Приезжай еще. Только не откладывай, не те годы долго ждать, -- голос его наполняется печалью. Он нервно царапает свою бороденку скрюченным пальцем, глядит на меня добрыми и скорбными, широко раскрытыми глазами.
– - Буду жить надеждой, что когда-нибудь вернусь сюда, и мы еще поохотимся на снежных баранов, -- отвечаю я, чувствуя слезы на глазах.
– - А ты тоже не торопись к предкам. Ты очень нужен людям. Ой как нужен!
– - Ладно, я подожду умирать, только приезжай. А если наши тропы больше не сойдутся, помни старого Улукиткана. Спасибо тебе, что мы долго были вместе.
– - На его лоб набежали глубокие тени морщин, глаза затянулись прозрачной влагой.
– - Однако, прощай!
Мы обнимаемся. Крепко жмем друг другу руки. И Улукиткан уходит впереди своего каравана в буран, навстречу опасности, вечно обремененный заботами о людях.
Больше мы с ним не встречались.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
– - Борись, и умирая борись!
– - сказал старый Уйбан.
Неожиданная встреча
Да, больше мы с Улукитканом не виделись.
О последних днях его жизни мне рассказали его родные и близкие. Рассказали все, что им было известно о кончине старого следопыта, не дожившего всего несколько лет до своего столетия. И мне очень живо и отчетливо представились его состояние и переживания в эти последние дни и часы его долгой и необыкновенной жизни.
...Смеркалось медленно. Ветер выл голодным зверем, налетая на заснеженные избушки эвенкийского селения! По обширной Зейской долине гулял лютый буран. Он мчался своей извечной дорогой от Охотского моря через прибрежный Джидинский и Джугдырский хребты и, падая с высоты на равнину, силился сровнять с землей все на своем пути, валил лес, забивал снегом тропы, наметал по марям длинные и глубокие сугробы.