Последний Катон
Шрифт:
Встреча была долгой и нудной. Патриархи и епископы Святой Земли один за другим выразили свою сильную озабоченность похищениями Честного Креста. По их словам, первыми кражам подверглись самые мелкие христианские церкви, и это при том, что часто в их реликвариях хранилась лишь крохотная щепочка или немного опилок. Я с удивлением подумала о том что история, начавшаяся с непонятной аварии на затерянной греческой горе, превратилась в международное происшествие небывалых масштабов, как снежный ком, который непрерывно рос до тех пор, пока не подавил всё христианское сообщество. Все присутствующие были крайне озабочены последствиями, которые происходящее могло иметь для общественного мнения, если скандал просочится в прессу, а я задавалась вопросом, до каких пор можно хранить молчание, если столько важных особ уже знают об этом деле. На самом деле единственной причиной этой встречи было вызванное
— Со всем должным уважением, — заявила я по-английски, используя те же вежливые выражения, которые употребляли они, — кто-нибудь из вас слышал о неком «хранителе ключей» здесь, в Иерусалиме?
Они растерянно переглянулись.
— Простите, сестра Салина, — ответил мне монсеньор Самби. — Боюсь, мы не поняли вопроса.
— Нам необходимо найти в этом городе, — нетерпеливо перебил его Глаузер-Рёйст, — человека, у которого есть ключи, и когда он что-то открывает, никто этого не может закрыть, и наоборот.
Они снова переглянулись с таким видом, словно не имели ни малейшего понятия, о чём мы говорим.
— Но, Оттавия! — добродушно упрекнул меня брат, не обращая внимания на Кремня. — Ты хоть знаешь, сколько важных ключей на Святой Земле? В каждой церкви, базилике, мечети и синагоге есть собственная историческая коллекция ключей! То, что ты говоришь, в Иерусалиме лишено всякого смысла. Прости, но это просто смешно.
— Постарайся отнестись к этому посерьёзнее, Пьерантонио! — На мгновение я забыла, где мы находимся, забыла, что я обращаюсь к высокопоставленному кустоду Святой Земли посреди экуменического собрания прелатов, иные из которых считались равными по достоинству Папе Римскому, и видела только своего старшего брата, который насмехается над вещами, из-за которых я чуть трижды не распрощалась с жизнью. — Понимаешь, нам очень важно найти «имеющего ключи»! Дело не в том, много или мало ключей в Иерусалиме. Дело в том, что в этом городе есть кто-то с нужными нам ключами.
— Понятно, сестра Салина, — ответил мне он, и я окаменела, впервые в жизни увидев на властном королевском лице Пьерантонио уважение и понимание. Неужели «крошка Оттавия» вдруг стала важнее кустода? О Господи, вот так новость! У меня есть власть над братом!
— Ну что ж… В общем… — Монсеньор Самби не знал, как покончить с этим неслыханным семейным спором в лоне столь важного собрания. — Думаю, всем нам, здесь присутствующим, необходимо взять на заметку сказанное капитаном Глаузер-Рёйстом и сестрой Салина и принять меры по началу поисков этого носителя ключей.
Все выразили согласие, и конклав завершился дружеским обедом, который представительство сервировало в роскошной столовой здания. Как мне сказали, именно тут недавно во время своего приезда на Святую Землю несколько раз обедал Папа. Я не смогла сдержать ироничную улыбку при мысли о том, что мы уже три дня не мылись, и, должно быть, от нас дурно пахло.
Когда, завершив послеобеденную беседу, мы поднялись в отведённые нам комнаты, я обнаружила, что две венгерские монахини уже разобрали мой чемодан, и мои вещи в идеальном порядке лежали в шкафу, в ванной и на рабочем столе. Я подумала, что зря они так беспокоились, потому что на следующий день, скорее всего рано утром (или в любое другое неподходящее время), мы уже будем лететь в Афины с новыми синяками, ранами и шрамами на теле. И с мыслью о шрамах я отправилась в ванную, сняла одежду выше пояса и аккуратно размотала две повязки, закрывавшие внутреннюю поверхность моих предплечий. Отметины были там, всё ещё покрасневшие и воспалённые, хотя римская выглядела уже намного лучше равеннской, нанесённой всего несколько часов назад; два красивых креста, которые будут сопровождать меня до конца жизни, хочу я этого или нет. На обоих глубоко под кожей были зеленоватые линии, словно туда впрыснули какую-то травяную настойку. Я решила, что расстраиваться нечего, так что окончательно разделась, приняла душ, который показался мне райским наслаждением, и, вытершись, смазала раны тем, что нашла в спрятанном за дверью аптечном шкафчике, и забинтовала себе руки. К счастью, с длинными рукавами это убожество было незаметно.
В начале вечера, дав нам на отдых всего несколько часов, мой брат Пьерантонио предложил нам пройтись в Старый город, в древний Иерусалим, и немного прогуляться по туристическому маршруту. Нунций выразил некоторую озабоченность нашей
Я хотела увидеть абсолютно всё, и глаз у меня не хватало на то, чтобы одновременно вобрать в себя невероятную прелесть этих вымощенных камнем улочек с магазинчиками, где продавали футболки и сувениры, и странных жителей города, одетых по обычаям трёх существовавших здесь культур. Но самое большое впечатление на меня произвело прохождение Крестного Пути, дороги, по которой прошёл к Голгофе Иисус Христос с крестом на плечах и впивающимся в кожу терновым венцом на лбу. Как описать словами это чувство? Таких слов просто нет. Пьерантонио, читавший мои эмоции, как открытую книгу, отстал и пошёл рядом со мной, пропустив вперёд капитана, отца Кларка и Фарага. Было ясно, что думает мой брат совсем не о том, чтобы прочесть со мной молитву Крестного Пути. На самом деле он хотел вытащить из меня побольше информации о выполняемой нами миссии.
— Но послушай, Пьерантонио, — возмутилась я, — ты ведь уже всё знаешь! Почему ты пристаёшь ко мне с вопросами?
— Потому что ты ничего не рассказываешь! Из тебя всё нужно тисками вытягивать!
— Ну что ты хочешь из меня вытащить, интересно знать! Больше ничего нет!
— Расскажи мне про испытания.
Я вздохнула и подняла глаза к небу в мольбе о помощи.
— Это не совсем испытания, Пьерантонио. Мы проходим что-то вроде Чистилища, которое должно очистить наши души, чтобы мы были достойны прийти к Земному Раю ставрофилахов. Вот наша единственная цель. Как только мы найдём Истинный Крест, мы позвоним в полицию, и они возьмут на себя всё остальное.
— Ну а что с Данте? Господи, это невероятно. Ну же, расскажи мне!
Я резко остановилась посреди группы американцев, совершавших одно из стояний Крестного Пути, и обернулась к нему.
— Давай договоримся, — серьёзно заявила я. — Ты рассказываешь мне про Глаузер-Рёйста, а я тебе выдаю все подробности нашей истории.
Лицо брата исказилось. Я готова поклясться, что видела, как в его святых глазах блеснула молния ненависти. Он покачал головой.
— В Палермо ты сказал, — не унималась я, — что Глаузер-Рёйст — самый опасный человек в Ватикане, и, если мне не изменяет память, спросил, как это я работаю с тем, кого боятся небо и земля и кто является чёрной рукой Церкви.
Пьерантонио снова зашагал вперёд, оставляя меня позади.
— Если хочешь, чтобы я рассказала тебе историю Данте Алигьери и ставрофилахов, — догнав, продолжала соблазнять его я, — тебе придётся сказать мне о Глаузер-Рёйсте. Не забывай, это ты научил меня добывать информацию, даже переступая через укоры собственной совести.
Мой брат снова остановился посреди Крестного Пути.
— Хочешь всё узнать о капитане Каспаре Линусе Глаузер-Рёйсте? — вызывающе спросил он, и искры гнева так и сыпались в разные стороны. — Так узнаешь! Твой любимый коллега занимается покрывательством всех грязных делишек важных деятелей церкви. Уже около тринадцати лет Глаузер-Рёйст уничтожает всё, что может бросить тень на образ Ватикана; и когда я говорю «уничтожает», это значит уничтожает: угрожает, отбирает силой, и я бы не удивился, узнав, что для исполнения своего долга он дошёл и до убийства. Никто не в силах укрыться от длинных рук Глаузер-Рёйста: ни журналисты, ни банкиры, ни кардиналы, ни политики, ни писатели… Если, Оттавия, в твоей жизни есть какая-то тайна, лучше Глаузер-Рёйсту о ней не знать. Имей в виду, что однажды он сможет абсолютно хладнокровно и без малейшего сочувствия использовать её против тебя.