Последний Катон
Шрифт:
— Кандас родился в Норвегии, — пояснил Уфа, — и попал сюда пятнадцать — двадцать лет назад, правда, Кандас? — тот кивнул, вытирая сухой тряпицей горлышко кувшина. — До прошлого года он был шастой по продовольствию, а теперь выбрал работу на кухнях басилейона.
— Очень приятно, Кандас, — поспешила сказать я.
Фараг сделал то же самое.
— Мне тоже… Но поверьте мне: чтобы узнать настоящий Парадейсос, вам нужно сначала пройтись по его улицам, а не задавать вопросы.
И, сказав это, он удалился по направлению к дверям.
— Может, Кандас и прав, —
К нашему разговору присоединились ещё больше шаст; другие прислушивались к тому, что говорили между собой Кремень и Катон. Стол разделился на две отдельные части.
В ожидании ответов, которые всё не приходили, я поднесла бокал к губам и отпила глоток вина.
— Парадейсос находится в самом надёжном месте мира, — наконец сказала Мирсгана. — Древо мы не крали, поскольку оно всегда принадлежало нам, а что касается полиции, думаю, она нас особенно не беспокоит. — Все остальные закивали. — Семь испытаний — единственный путь, чтобы проникнуть в Парадейсос, и люди, которые их проходят, обычно обладают рядом качеств, которые сами по себе не дают им причинить бесполезный вред просто так. Вы трое, к примеру, тоже не могли бы это сделать. Вообще-то, — весело сказала она, — никто никогда этого не делал при том, что существуем мы уже больше тысячи семисот лет.
— А что вы скажете о Данте Алигьери? — напрямую рубанул Фараг.
— А что с ним такого? — спросил Уфа.
— Вы его убили, — заявил Фараг.
— Мы?.. — удивлённо переспросили несколько голосов.
— Мы его не убивали, — сказал Гете, молодой переводчик с шумерского. — Он был одним из нас. В истории Парадейсоса Данте Алигьери — одна из главных фигур.
Я не могла поверить своим ушам. Или они отпетые лгуны, или вся теория Глаузер-Рёйста рассыпается, как карточный домик, но она не могла распасться, потому что именно она привела нас сюда. То есть…
— Он много лет провёл в Парадейсосе, — добавил Теодрос. — То приходил, то уходил. Даже трактаты «Пир» и «О народном красноречии» он начал писать здесь летом 1304 года, а идея создания «Комедии», которую издатель Людовико Дольче потом, в 1555 году, украсил прилагательным «Божественная», возникла в ходе его бесед с Катоном LXXXI и тогдашними шастами весной 1306 года, незадолго до его возвращения на Итальянский полуостров.
— Но он рассказал про все испытания и открыл дорогу для того, чтобы люди могли найти это место, — заметил Фараг.
— Естественно, — широко улыбаясь, ответила Мисграна. — Когда в 1220 году, во времена Катона LXXVII, мы скрылись в Парадейсосе, число наших стало падать. Единственные желающие вступить в братство приходили из обществ последователей Святой Веры, «Массени дю Сен-Грааль», катаров, миннезингеров, Верных любви и, в меньшей мере, из военных орденов типа тамплиеров, госпитальеров иоаннитов или тевтонского. Перед нами остро встала проблема: кто будет хранить Крест в будущем.
— Поэтому, —
— Таким образом, люди, способные заглянуть за грань очевидного, — добавил Уфа, — люди, которые не смиряются с общепринятой реальностью и предпочитают выискивать скрытый смысл, получили возможность попасть сюда.
— А почему после публикации «Чистилища» он боялся выехать из Равенны? И что было во все те годы, когда никто о нём не знал? — спросил Фараг.
— Эти опасения были связаны с политикой, — пояснила Мирсгана. — Не забывай, что Данте активно участвовал в войнах между гвельфами и гибеллинами и стоял во главе совета Флоренции от имени партии белых гвельфов, противостоящей чёрным гвельфам, и что он всегда выступал против военной политики Бонифация VIII, к которому питал непримиримую вражду из-за постыдной коррупции во времена его папства. На самом деле его жизнь не раз подвергалась опасности.
— То есть ты хочешь сказать, что это католическая церковь убила его в день обретения Животворящего Древа? — с сарказмом спросила я.
— На самом деле не правда ни то, что его убила церковь, ни то, что он умер именно в день обретения Честного Древа. Точно известно, что он погиб в ночь с 13-го на 14 сентября, — ответил Теодрос. — Нам хотелось бы, чтобы это и вправду случилось 14 числа, потому что это было бы прекрасным совпадением, совпадением почти чудесным, но этому нет никаких документальных подтверждений. А что касается того, что его убили, вы глубоко ошибаетесь. Его друг Гвидо Новелло отправил его послом в Венецию, и по дороге назад, проходившей через лагуны адриатического побережья, он заболел болотной лихорадкой. Мы в этом никак не замешаны.
— Но выглядит всё это подозрительно, — недоверчиво сказал Фараг.
На нашей стороне стола опять воцарилась гнетущая тишина.
— Знаете, что такое красота? — вдруг спросил нас до этого молчавший и внимательно слушавший Шакеб, преподаватель непонятной Школы Противоположностей. Мы с Фарагом непонимающе переглянулись. У него было круглое лицо и большие, очень выразительные глаза; на пальцах его пухлых рук яркими лучами искрилось несколько перстней. — Видите, как дрожит пламя самой короткой свечи в золотом светильнике над головой Катона?
Светильник, о котором он говорил, был так высоко, что казался маленькой блестящей точкой. Как мы могли различить на нём самую короткую свечу, а на ней — дрожащее пламя?
— Вы можете ощутить доносящийся с кухни запах варенья? — продолжал он. — Замечаете сильный острый аромат, который издаёт добавленный туда майоран, и кисловатый привкус листьев ревеня, которым покрыты банки?
Скажу честно, мы были в полном замешательстве. О чём он говорит? Как мы могли почувствовать подобные запахи? Не двигая головой и не опуская глаз, я попыталась угадать, из чего состояло вкуснейшее блюдо, стоявшее у меня под носом, — безуспешно. Мне удалось лишь вспомнить, и то потому, что я только что проглотила кусочек, что вкус был очень насыщенным, намного более концентрированным и естественным, чем обычно.