Последний Иван
Шрифт:
Никому ничего не сказал, а в магазин зашел. Директор, толстый, холеный дядя восточного типа, встретил меня тревожным вопросом:
– Что вам надо?
Я вежливо поздоровался, назвал себя и поинтересовался: как можно купить холодильник?
Тревога в глазах директора нарастала: он буквально сверлил меня черным проникающим взглядом, пытался понять, действительно ли мне нужен холодильник?
– У нас очередь. Есть список, но… для вас…
– Я хотел бы в порядке очереди.
Взгляд директора потеплел,
– Вы извините, но для «Известий»… Это такая газета. И с нами рядом. Мы вам устроим самый лучший и пришлем на дом.
– Нет-нет, я – как все, на общих основаниях. У меня принцип. Занесите меня в список.
Директор достал толстую тетрадь, стал записывать: фамилию, адрес…
– Мы вас известим.
И хотел снова сунуть тетрадь в ящик стола, но я протянул руку.
– Дайте посмотреть.- Прочел несколько раз две-три фамилии, стоящие рядом с моей, запомнил адреса.
– Жаль, нет телефонов, я бы у соседей по списку спрашивал, когда подойдет наша очередь.
Директор вышел из-за стола, склонился надо мной:
– Извините, вы меня извините, но еще раз хочу спросить: вам такая морока очень нужна? У вас нет других дел, да? Мы сами позвоним, когда надо, выпишем и привезем, а?… Из чего тут делать себе проблему?
– Мне дали квартиру, но я туда въеду через месяц…
– И хорошо! Въезжайте себе через месяц, а мы в тот самый день доставим вам холодильник. Тепленький, прямо с завода!…
– Хорошо,- согласился я, довольный тем, что совершенно рассеял подозрения директора. И вежливо с ним расстался.
Некоторое время потолкался в торговом зале, заметил, что чеки на холодильники оплачивают все больше восточные люди. Тут же им заказывают машины для перевозки, контейнеры на железную дорогу. Даже невооруженным взглядом можно было разглядеть тайные блатные сделки.
Поехал по адресам. Конечно же, адреса проставлены наобум, фамилии вымышлены – мертвые души!
Темой этой занимался еще три дня, а на четвертый написал фельетон «Операция "Холод"». Однако сдавать его не торопился. Зашел к Шумилову, рассказал о своем замысле. Он спросил:
– Там, поди, орудуют евреи?
– Кажется, да, впрочем, фамилия директора вроде бы русская.
– Директор знает, что ты о нем пишешь в газету?
– Кажется, нет!
– Кажется. Это тебе, мой друг, всего лишь кажется. А знаешь ли ты, в какую кучу ты сунул свой нос? Наши в редакции все уже в курсе дела. Фельетон зарежут. А тебя возьмут на заметку, скажут: опасный.
– Да полноте вам, Николай Дмитриевич! – не выдержал я.- Неужели у них все так повязано? Должны же они думать и о газете, об интересах государства!
Николай Дмитриевич спокойно выслушал мою тираду. У него не было никакой охоты спорить, возражать. Он имел вид крайне усталого и совершенно
– Простите, Николай Дмитриевич. Я не хотел вас озадачивать. Подумаю над вашими словами.
– Не лезь на рожон,- проговорил он тихо.- Сгореть просто, важно уцелеть. Две-три таких акции, и они… не потерпят.
Шумилов склонился над статьей, давая понять, что говорить со мной больше не хочет.
Я вышел. Слонялся по коридорам, этажам – хотел было зайти к кому-нибудь, но с ужасом понял, что зайти не к кому. Из русских тут оставался Анатолий Васильевич Скурихин, великий мастер фоторепортажа, да еще несколько человек, которым душу не откроешь. Пришел к себе. Тут уже щебетал привычный кружок дамочек, жаждущих от имени «Известий» и главного редактора кого-то протолкнуть, кого-то защитить, кому-то помочь… Пытливо взглянул на них: не знают ли о моем замысле? Нет, они будто бы ничего не знали. Внезапно пришла дерзкая мысль…
Вышел из редакции, позвонил из автомата в Московскую ОБХСС знакомому следователю, рассказал суть дела. Попросил сохранить в тайне мою фамилию.
– Сейчас же буду в магазине,- сказал он мне.
Прошел день, два… Следователь позвонил на квартиру, сказал:
– Дело раскручиваю на всю катушку. Директора магазина взяли под стражу.
Утром следующего дня я «выкатил» фельетон. Предварительно сократил перечень еврейских фамилий, директора назвал по имени-отчеству. Газета вышла с фельетоном.
Следствие получило серьезную поддержку, в дело вовлекались новые и новые лица. Процесс обещал быть громким. Шумилову я сказал:
– Видите, Николай Дмитриевич, обошлось.
Не совсем,- сказал он.- К сожалению, не совсем.
И снова посоветовал.
Будь осторожен.
«Что значит не совсем?» – думал я. Но ответ на этот вопрос не замедлил явиться. Половина редакционных перестала со мной здороваться. Иные проходили мимо, словно мы не знакомы. Спускаясь в буфет, меня догнал Вася Васильев – один из немногих русских журналистов иностранного отдела. Положил мне руку на плечо, сказал:
– А ты, Иван, антисемит. Не думал, не думал…
– А ты, Вася, работаешь в иностранном отделе, а не знаешь, что антисемитизм – орудие сионизма, а я какой же сионист?… Путаешь ты, Вася, путаешь.
Он даже шаг придержал от неожиданности, выкатил на меня вечно пьяные глаза. Он крепко «зашибал», имел жалкий, убогий вид и частенько «стрелял» трешки, в том числе и я ему ссужал несколько раз. Думаю, они его держали с умыслом: смотрите, мол, вот ваш русский – на кого он похож?
В буфете Вася подсел ко мне.