Последний интегратор

Васильев Николай Федорович

Паром как раз пристал к нашему берегу. С него сходило несколько десятков кхандов. Они тоже были снабжены респираторами, некоторые несли инструменты. Молча посматривая на нас, они поднялись по берегу.

Мы подошли к железному навесу. От реки несло теми же запахами гнилья и горящей свалки. По воде плыли маслянистые жёлто-зелёные разводы. Противоположный берег был скрыт особенно густым жёлтым туманом.

Паром нас дождался, и мы переправились через реку. Река на несколько метров отступила от деревянной дороги. Дома кхандов и лес терялись в жёлтом тумане.

Трава пожухла, она клочьями лежала на земле. Земля растрескалась, теперь здесь невозможно было провалиться даже такому растяпе, как я. Но мы всё равно шли по дороге.

– - Александр Дмитриевич, -- сказал я, -- можно спросить про Гурова?

– - Может, лучше у него самого спросите?
– - сказал Карапчевский.

– - Да я лучше у вас. У Гурова есть родственники? Кто с ним живёт? Кто-то же мне ботинки почистил. Я искал какие-нибудь сведения в комитете, но ничего не нашёл.

– - Нечего искать. У Гурова -- обычная кхандская семья. Несколько лет назад они разъехались. Одни уехали на север на заработки, другие переселись в микрорайоны, дети учились в совместных гимназиях. Потом снова собрались. Большая семья. Четыре поколения живут под одной крышей, человек тридцать.

– - И никого не видно, тишина.

– - Такие у них порядки. Когда к Гурову приходят гости, все ведут себя тихо.

Поселение кхандов всё не проглядывало сквозь туман. Послышалось жужжание пилы, потом удары по дереву. Пройдя немного, мы увидели, что дорога обрывается. Причина была не в поломке досок. Десять метров дороги сгорели. Трава вокруг тоже выгорела. Несколько кхандов удаляли доски настила и брёвна опор. Рядом лежала груда новых белых досок. Одежда, руки, лица работников были перемазаны сажей. Светлые волосы и бороды затемнялись слоем пепла.

Карапчевский поздоровался. Кханды продолжали заниматься своим делом. Мы спустились с дороги в траву. Под ногами она превращалась в серую пыль. Мы обошли работников и снова забрались на дорогу.

Нас окликнул какой-то кханд. Мы обернулись.

– - Александр Дмитриевич, -- сказал кханд.
– - Дальше дорога тоже горела. Спокойнее по земле идти.

Кто-то из кхандов ухмыльнулся.

– - Спасибо за совет, Осип Степанович, -- сказал Карапчевский.
– - Так мы и поступим. А что произошло с дорогой? Это из-за жары?

– - Да нет, -- сказал Осип Степанович.
– - Поджоги. Сразу в нескольких местах подожгли.

– - А дома?

– - Тоже горели.

– - Кто поджигатель?

Тот же кханд опять ухмыльнулся.

– - Кто всегда, -- сказал Осип Степанович и вернулся к работе.

Карапчевский его поблагодарил и направился по земле вдоль дороги. Я последовал за ним. По пути мы ещё три раза видели сгоревшую дорогу и чинивших её кхандов.

* * *

Крайний дом -- комплекс домов -- был изуродован огромным следом от пожара. В ближнюю к нам сторону как будто врезался огромный кусок угля, смял целый угол и рассыпался, замарав остальные части дома и тротуар. На пожарище тоже трудились почерневшие от сажи кханды.

Цитадель

поселения -- дом Гурова и дом на противоположной стороне улицы, соединённые мостом, -- была цела. Башни воткнулись в жёлтый туман.

Пса-провожатого не было. Карапчевский нажал на доски, которые ничем не отличались от соседних, и калитка открылась. Знакомые лестницы и площадки, и вот мы в светлой комнате. После жёлтого тумана и запахов промзоны как приятно было вдыхать запах Гуровского дома -- запах дерева, пряных трав, спелых ягод. Внешние запахи сюда совсем не доносились.

Гуров сидел на табурете и ножом вырезал узоры на длинной кривой палке. Пол у его ног был засыпан стружками. Нож был небольшой, похожий на скальпель, -- длинная рукоятка и короткий клинок. Нижняя часть палки уже была покрыта узорами. Гуров был одет в чёрные брюки и чёрную длинную рубаху без воротника, у пояса подвязанную ремнём. На орехово-смуглом лице не было ни капельки пота.

Когда мы вошли, Гуров не прервал работы. Он поздоровался своим хрипловатым голосом, предложил сесть и самим налить себе чай. На столе стояло всё, что нужно для чая.

Мы не отказывались, сели на табуреты, налили чай. Чай был такой же крепкий и горячий, пить его не хотелось. Но пара-тройка глотков утолили жажду. А когда я выпил полчашки, то почувствовал себя полным бодрости.

– - Очень вкусно пьёте, -- сказал Гуров.
– - Тоже себе налью.

Он встал и стряхнул стружки с бороды, с рубахи, с ног. Ботинок у него было. Правая стопа гулко стукнула в половицы. Она была искусственная. Деревянная. Кажется, и выше стопы нога была деревянная. Искусственная стопа и цветом, и видом имитировала настоящую. На ней были вырезаны пальцы, вены, жилы, ногти. Но это была деревянная нога. Естественности движений она не мешала. В прошлый раз Гуров был обут, и я ничего не замечал.

Гуров заметил мой взгляд и сказал:

– - Удивляетесь, Иван? А вы думали, кханды не болеют, не стареют, ноги не отмораживают?

– - Я так не думал, -- сказал я.

– - Отмораживают, -- сказал Гуров.
– - На Карской железной дороги всякое бывало.

– - Великая северная дорога, -- сказал я.

– - У авзанов всё великое. Всё большое, всё огромное. Всё великое, а строилось маленькими кхандами.
– - Он сел и отпил чай.

– - Семён Кириллович, -- сказал Карапчевский, -- вы ведь знаете, что на Карском полуострове стоит памятник кхандам -- строителям железной дороги. Компенсаций пострадавшим мы тоже добились.

– - Стоит памятник, -- сказал Гуров.
– - Надо было собрать наши руки и ноги. Из них слепить памятник. Был бы памятник выше любого небоскрёба. Выше пирамиды Хеопса.

– - Вы и про пирамиду Хеопса знаете?

– - Знаю. Хоть в гимназиях не учился.

Карапчевский перевернул пустую чашку вверх дном и положил на стол руки с переплетёнными пальцами.

– - Семён Кириллович, я хотел поговорить о пожарах.

Гуров промолчал.

– - Мне сказали, что это были поджоги, -- сказал Карапчевский.
– - У вас есть доказательства?