Последний хранитель
Шрифт:
Мужики со скамеек попадали, а мне интересно стало: с какого же раза до человека дойдет?
Отобедал рефмашинист, спать завалился. Работа на судне расписана по часам: восемь часов вахты, восемь — подвахты. Не нужно быть Ностардамусом, чтоб предсказать, когда человек покинет каюту.
К пробуждению Аполлоныча, я повторил водные процедуры. Он опять не заметил подвоха. Вопреки ожиданиям, даже не матюкался, а снял с веревки свой свитер, и повесил его сушиться над капом машинного отделения. В потоке горячего воздуха там все высыхает за пять минут.
Ладно, —
В назначенный срок, вышел Аполлонович из рефотделения: отмантулил свое на вахте, отнянчил компрессора. Шагает по коридору, открывает машинный кап, а со свитера вода льется ручьями. Он аж остолбенел. А крику, крику-то было! Весь арсенал нехороших слов, что выучил реф за долгую жизнь, он выстрелил в пять минут. А жаловаться на судьбу, пришел почему-то ко мне:
— Вот, не любят меня в экипаже. Не уважают, смеются…
Тут я опять дал маху. Сказал, не подумавши:
— Да ты что, дядя Витя? Как тебя можно не уважать? — просто завидуют. Вот и творят мелкие пакости.
Аполлоныч взглянул на жизнь с другой стороны. Повеселел, но кое-что захотел уточнить:
— Что ж мне завидовать, чай не больше других заколачиваю?
— Умный ты, дядя Витя. Оттого и завидуют. Глупого человека артельщиком разве поставят?
На лице дяди Вити развеялись тучи. Он ушел, раздавшись в плечах, широко шагая по жизни. Через час вернулся обратно:
— Я тут в артелку джинсы американские получил. Хотел для себя оставить, да немного великоваты. В общем, не надо?
И так меня заканудило! Но самое неприятное то, что мои «откровения» Аполлоныч воспринял за божий глас: стал говорить весомо, тоном, приближенным к менторскому. Даже в части азартных игр посчитал себя истиной в последней инстанции. Пару раз попенял деду: дескать, кто ж так мизер играет?! В общем, попал в сети, расставленные самим же собой:
— Ну, покажи как надо!
Присутствовал и я на том избиении. Играют, к примеру, «не брать валетов». Рыбкин ходит под рефа с маленькой карты, а старший механик сидит в засаде. Казалось бы, что тут думать, если ты на второй руке, какой идиот из-под валета с «шелестопера» зайдет?
Один Аполлонович так не считает. Он долго смотрит в глаза технолога: мол, знаю я вас, и кроет тузом — хрясь! Естественно, «получи приз». И пошли причитания:
— Это же надо! Будто бы в карты смотрят! Нахватался, как сучка блох!
Ну, и дальше в таком же плане, а «кинг» это ж не «сека»? Короче, попал Аполлонович: сделали его, как хотели, и пришлось ему работать на дядю в счет личного сна. Я тогда еще затаил справедливое чувство мести.
Время расплаты пришло, когда старший механик ушел в отпуск. — Я «обул» Рыбкина в расписного «кинга» на цифру с двумя нулями. Хотел, подлеца, заставить физически потрудиться: ну, там: покрасить радиорубку или убрать в помещении агрегатной. А потом подумал, подумал… делов там на один чих.
— Давай, — говорю, — Вова, до захода в Кольский залив будешь
Вот там было кино! Мужики после вахты спать не ложились, чтобы взглянуть на его рожу. Аполлоныч для этого дела даже где-то поднос раздобыл.
Так что счет все равно: один — ноль в мою пользу. Зрителей у меня на порядок меньше. Сильно не досаждают. Некоторые даже сочувствуют. Проиграл-то я глупо: бросил карты на стол и сказал:
— Все мое!
— С чего это ты решил?
— Здесь десять теоретических взяток.
— Ах, теоретических? А вдруг ты с семерки пойдешь?
— Нашел дурака: не пойду!
— Откуда я знаю? — ты уже карты бросил!
Разве этих волков переспоришь? Записали мой выигрыш в минус. А уж как они препирались, на какой ниве меня использовать! В итоге сошлись на фабрике: она, мол, самая грязная.
Первые три часа там было не протолкнуться; даже повар пришел засвидетельствовать почтение. Ну, как ни сказать что-нибудь типа «не умеешь работать головой — работай руками»?! Не каждый, небось, день радист выполняет работу матроса, будучи не на подвахте? Насчет «головы и рук» я слышал не менее пятнадцати раз.
К концу дня интерес ослабел. Смотреть было нечего потому, что работал я с удовольствием, на шутки не реагировал — научили добрые люди.
«Если работа скучна и рутинна, попробуй ее полюбить, говорил Юрий Дмитриевич Жуков — самый первый мой капитан, — в самом никчемном деле можно найти свою прелесть».
Отвоевывая у грязи новые квадратные метры, я все больше склонялся к мысли: мудрые люди плохого не посоветуют. Они, как проблесковый огонь в тумане: всегда будет повод вспомнить их добрым словом, и сказать «спасибо» судьбе.
Юрий Дмитриевич давно на пенсии. Свой век по морям он отходил за двоих. Когда я, сопливым щенком, впервые поднялся на борт «Рузы», было ему шестьдесят пять. Когда я это узнал, глазам не поверил: клетчатая рубашка, добротные джинсы, тонкие щегольские усики, черные волосы зачесаны на пробор, и в них только легкие искорки седины.
Да ему не более сорока, — всегда говорили те, кто видел его впервые. А ведь о Жукове — легендарном капитане «Юшара», участнике военных конвоев «PQ» еще Паустовский писал!
При Юрии Дмитриевиче морские традиции соблюдались и чтились неукоснительно. Если на завтрак кофе и сыр — значит, пришло воскресенье, на обед будет куриная ножка с рисом. Медь на судне всегда блестела, на белоснежной надстройке — ни намека на ржавчину. И как-то так получалось, в экипаже всегда приживались только хорошие люди.
Поднимется Жуков из-за стола:
— Всем внимание! В течение этой недели капитаном на судне будет Федечка Митенев.
Три года назад начинал Митенев матросом-уборщиком. Как бы сложилась его судьба, не попади он на «Рузу»? Присмотрел Жуков толкового паренька, заставил учиться. И стал Федечка третьим штурманом, имеет диплом ШДП. Датскими проливами без лоцмана ходит. Годика через два наберет нужный плавценз, и быть ему капитаном.