Последний гетман
Шрифт:
Когда Екатерина вышла на дворцовое крыльцо, ей подвели прекрасную голштинскую лошадь, серо-гнедую, под офицерским седлом. Фельдмаршал князь Трубецкой, генерал-аншеф Волконский, по-хмеленной тушей восседал на коне и прятавшийся от Петра главнокомандующий Бутурлин. Гетман Разумовский тоже пристроился к свите. Ему надлежало быть там, где Государыня, пожелавшая сама возглавить гвардейские полки. Петровского покроя кафтан Семеновского полка сидел на ней прекрасно. Треугольная шляпа. Возбужденный румянец под шляпой – будто и не было тревожной ночи и не менее тревожного дня.
Екатерина сразу взяла в галоп, сопровождаемая выскочившей к ней Дашковой, в ладном мундире Преображенского
Глухо, с расчетом на долгий шаг, били барабаны. С Невского гвардия сошла на Садовую улицу и дальше к Калинкину мосту. Где-то в хвосте длиннющей колонны тащились даже пушки. Ленивый, старый, вечно пьяный, главнокомандующий Бутурлин мог подтвердить: не всегда такой силой ходили и на Фридриха. Впрочем, помаячив в свите Государыни и не приглашенный для дальнейшего следования, он сполз со спины лошади и был отнесен в карету. Колонна войск, ведомая Государыней и гарцевавшей рядом с ней Дашковой, потери старых пьяниц не замечала. Хватало и своих, молодых. Целый день на улице, на солнце, при восторженных подношениях петербуржцев – кого угодно валили с ног. Даже крепкий конь Кирилла Разумовского – шатался. Пришлось уговаривать:
– Ты смотри, коняга, ты посма-атривай! Водицей колодезной иль петровской я тебя поил?..
На другой стороне дамской парной гвардии Григорий Орлов затянул выразительно кем-то в последние дни сочиненную песенку:
Но чтоб орлов сдержать полет, Таких препон на свете нет!…Теперь уже не командир Измайловского полка – президент Академии наук – вспомнил: ба, да это ж ломоносовские стихи! Кто-то напев присочинил, приладившись к шумной фамилии братьев Орловых!…
Вначале Преображенский, потом Семеновский, потом и Измайловский – подхватили:
Им воды, лес, бугры, стремнины, Глухие степи – равен путь. Где только ветры могут дуть, Проступят там полки ор-р-лин-н-ны!…Президент академии наук даже возревновал: что же о нем-то любимый пиит ничего такого не сочинит?..
Но время шло. Ноги солдат вязли в дорожном песке, багииеты цокались один о другой, кони фыркали недовольно, кабаки по пути как-то сами собой раскрывали двери, за спиной Государыни Орлов все чаще перекидывал фляжку к седлу своего соперника Разумовского, а тот, в соперничество не вступая, посылал обратно свою, уже плохо соображая, куда они бредут конно-пешим строем, в непроглядной пыли, в начавшемся безалаберном песнопении, ибо не одни же орлы взлетали – разгульный дух стлался над головами колонн:
Чего ты устрашился?.. Я, мальчик, чуть дышу, ЯВерно, мокрым полотенцем хлестнула по колоннам гроза. Но кто ее видел, кто слышал? Разве что пушка – в далеком хвосте растянувшейся колонны. Кому-то угораздило фитиль в пьяном угаре зажечь. Ядро просвистело над самыми головами. Ругать было некого… да и некому. Офицеры тоже люди, телом даже послабее солдат, валились с седел. Кирилл Разумовский, оттолкнув стременем с той стороны Орлова, склонился к уху Государыни:
– Ваше величество! Полки не могут дальше идти… дальше будет просто толпа, сброд. Устали. А вы?..
– Я? – переглянулась с Дашковой. – Да мы вроде ничего. Мы сплетнями заняты, нам весело. Ты что-то, Кирилл Григорьевич, хотел сказать?..
Он понял, что его не слышат.
– Я говорю: пора на ночлег! Ваше величество, полки устали!…
С боку к седлу Дашковой притерлась лошадь Орлова.
– Я устал, пить хочу, и лошадка моя… – похлопал по уныло опавшей гриве Григорий.
Вот это Екатерина услышала.
– Так что ж, Кирилл Григорьевич? Повели на бивуак!
Разумовский, западая в седле, поскакал в голову колонн, чтобы именем Государыни остановить на ночлег.
Колонны радостно сваливались на обочины и укладывались кто где мог. Некоторые из расторопных офицеров успели все же занять немногие светящиеся огнями избы. Разумовскому при всей своей власти еле удалось очистить одну избу для Государыни и Дашковой.
– Спокойной ночи, – взял он под руку Екатерину Алексеевну и вел к дверям, где уже были выставлены часовые – не в опасении неприятеля, а в опаске своего подгулявшего войска.
– Спокойной и вам, княгиня, ночи, – пробурчал Орлов, церемонно ведя к крыльцу другую Екатерину, Дашкову…
IX
Утром, чуть забрезжил свет, Бог послал гонца. Поскольку у всех часовых гонец спрашивал «ясновельможного гетьмана», его после некоторых проволочек и подзатыльников – что за настырный какой-то хохол? – провели-таки к командиру измайловцев. Сыскать его было немудрено: он полеживал при свете костра на плаще рядом с Григорием Орловым и время от времени бубнил:
Необходимая судьбаВо всех народах положила,Дабы военная труба…На соседнем синем офицерском плаще богатырски храпел Орлов. Он-то знать не знал академических пиитов; хорошо поразмялись в седле, хорошо при ночном костре закусили, чего же боле? Но неугомонный измай-ловец, отхлебнув подогретого вина, не очень уверенным голосом продолжал:
Дабы военная труба Унылых к бодрости будила!…Не труба – собственный доверенный денщик, ухмыляясь, под бок толкнул:
– Ваше сиятельство! Какой-то дурной хохляк «гетьмана» спрашивает. Мы уж в шею его было…
Кирилл Разумовский очнулся от бездумных песнопений:
– Гетьмана, говоришь?.. Зови сюда.
Привели хохляка. Знакомым оказался: один из служек старшего брата. Склонившись непокрытой головой – казацкую шапку в потасовке где-то сбили, – подал запечатанный конвертик.
– Сейчас прочту, а пока испей, – в свой же бокал и налил.