Последний гетман
Шрифт:
Так именно и сказал своему сыну Тарасу управитель Шишкош Годлянский. Прибавив многозначительно:
– Моя справа. Не упускай такую дивчину, сынку.
А чтоб лучше уразумел отца, и в потылицу ему наддал, да так направленно, что и не служивший еще в казаках сынок истинно по-казацки полетел на неприступную, как ему казалось, крепость.
Хотя какая неприступность? Управитель ясновельможного пана гетмана – это почти что сам гетман. Может, и поболее того, если на дело глазами простого хохла глянуть. Ясновельможный витает где-то в ясных облаках, а управитель – вот он,
Но Ганнуся была дивчиной мало что красивой, так еще и смышленой: от добра-то добра не ищут?.. Девичий возраст кончался, к двадцати уже подходило. Она и скажи:
– В рожь, что ли, зовешь?
Тарас никуда и не звал, но вышло, что само позвалось.
– В рожь, можливо…
Пока другие женихи осаждали старого Будоляху, на крыльцо ломились, эти через окно да в поле. Там и в самом деле рожь колосом шумела. А во ржи шумящей, да при теплой ночи – как не оженихаться?..
Очнулись-то на зорьке вроде как мужем да женой. И тут на два голоса вскрикнули:
– Батько будоляху мне выдерет!…
– Управитель мой… плеткой управится!… Парня хоть и записали в казаки, но был еще зелен;
Ганнусю хотя никогда еще и не сватали, но она знала: осоромят на всю Черниговщину, если про ночку эту узнают, а матери хомут на шею оденут. Если новобрачная окажется нецеломудренной, то по обычаю поведут мать с хомутом по улице. За слабое смотрение над дочерью.
Может, так бы оно и вышло, будь Ганнуся дурехой. Но она сразу же нашлась:
– Я где была? Я теляти шукала, поплутала и сама маленько. Ты, Тарасюк, где пропадал? Да горилку с хлопцами пил. Так-то, мати! Так-то, тата! Наша тайна, дурень. По звычаю засылай сватов.
Так все и вышло. Управитель, потаскав сынка за чуприну, что пьянчужит в такое время, велел приодеться, а сам к своякам: будьте старостами! Сватами то есть.
Покряхтели старосты-сваты, горилки для храбрости выпили, оделись во все лучшее, ручники через правое плечо повязали – и на двор к шляхтичу Будоляхе. Без горилки и без храбрости нельзя. Ведь в случае отказа, да если еще девка лихая да жениха не любит – проставят на столе вместо угощения кабак иль тыкву, овощ презренный, на отказ и приготовленный, да и скажут: «Кушайте, шановные панове!»
Но ведо не поставили, еще по ручнику повязали, поверх прежнего, да и жениха кликнули:
– Гайда, хлопче!
Он тут как тут, потому что батька в спину подталкивал. И жениха вслед за сватами повязали – красным платком по правой руке, чтоб всяк видел, к чему дело идет. Домой жених уже в окружении подгулявших старост шел.
А назавтра и в церковь – чего откладывать. У казака так: сегодня время гулящее, а завтра татарва налетит, не до свадеб будет. Это даже дружки-подружки знают, по дороге в церковь поют:
Да кланяйся, Ганнуся, своему батькови низко. Бо к серденьку его ты близько, АМожет, и опустили в спешке, что церковь-то на подворье гетманском. Как раз и сам ясновельможный вышел на крыльцо, поразмяться.
– Как? – вскричал. – Без меня?
Какое там! Ему кланялись пониже, чем отцу да матери. Может, кто из домашних сказал, что управитель сына женит; тот уже на стременах подбежал:
– Ясновельможный пан гетман! Стыдно было вас по такой малости беспокоить…
– Стыдно… что не обеспокоили заранее… Ладно! Без меня не начинать. Геть – уже выскочившим следом денщикам. – Мундир! Парадный!
В сорочке шелковой был по летнему времени, так что мундир уже пришлось следом нести.
Он выстоял всю службу в церкви, вперед не вылезая. Обряд венчания долгий, дотошный, а церковь невелика, народу при такой оказии набилось невпроворот, едва несколько денщиков вкруг гетмана уместилось. Совсем-то без охраны нельзя. Начальник «гетманской корогвы» особо не церемонился, самолично распихивая зевак. Гетман ему выговаривал: уймись, свои здесь все. Так вот, запросто, его нечасто видели. Вроде как стеснялся своего положения.
Ко времени выхода из церкви несколько старшин подоспело, один из полковников. Свадьба грозила превратиться в какое-то гетманское шествие. Он нарочно протолкался к отцу невесты и тихо вопросил:
– Не ты ль ко мне под дверь лез, пан Будолях?
– Я, ваше сиятельство, – робко, но внятно ответил смущенный отец, склоняя голову.
– Выходит, помирились с моим управителем?
– Породнились, ваше сиятельство…- Чего ж на свадьбу не пригласил, шановный Панове?
– Только по робости, ваше сиятельство, по малости своей…
– Робость! А, говорят, был не из робких казаков? – тронул его обвисшую в рукаве культю.
Будолях припал к низошедшей на его небогатый кафтан руке.
– Ну, ну, я не поп все-таки… – отдернул гетман руку. – В дурацкое положение поставил ты меня, пан Будолях. – Он пригнулся к одному из своих сопроводителей, зашептал: – Скажи графинюшке: на свадьбу иду… пусть срочно пришлет с девками все такое…
Дорога от Глуховской церкви до помещичьей хаты Будоляха неблизкая: успел и денщик слетать обратно, и девки поспели вовремя, передали объемистый сверток, в золотой парче, перевязанной красной лентой. Гетман придирчиво осмотрел, но разворачивать, разумеется, не стал. Трем домовым дивчинам., принесшим подарок, кивнул:
– Можете оставаться при свадьбе.
Прислуга была из местных, им в радость. Поклонились и где-то сзади пристроились.
Будолях откланялся с извинениями:
– Побегу, ваше сиятельство, обряд блюсти… Ему надлежало вместе с женой встретить молодых.
С образами. С хлебом и солью.
По теплому времени столы были приготовлены на улице – куда ж всех в хату вместить. Лавки, само собой, из тесин, но для гетмана вынесли хоть и старенькое, но застланное ковром креслице. Знайте, мол, наших, ваше сиятельство! Все-таки мы помещики.