Последний гетман
Шрифт:
– Скидывай и ее, нечего мне морось наводить. Хоть и на коленях перед кроватью стояла, а капало на него.
– Ой! – закрылась она крылышками, которые в худенькие ладошки обратились.
Он потянулся за ковром, раскатал его широкую полость и завернул вовнутрь, что оставалось от этого исчезнувшего видения.
– Вроде просохла?
– Просохлая я, пан добрый, и согретая…
– Ой ли? – повеселел он. – Лезь уж под одеяло, может, лучше согреешься…
И потянул-то слегка, а она так и нырнула под шелк, горячий от его собственного ночного тела. Нет, не хохлушка, все изворотливое и тонкое. Чего доброго, и помять можно!
– Да
– Не, пан добродей, – не стала отпираться, упираясь крылышками ему в грудь. – Казачки неделю назад постарались. Сестренку совсем заездили, я же увернулась, двое только прокатились по мне!
– Двое! И ты явилась ко мне? Бесстыдница!
Крылышки опали, не могла она оттолкнуть непомерный для худенького тельца вес, хотя -он и сдерживал свою огрузлость.
– Не злобьтесь и не чурайтесь, пан такой угретый… Я в реке хорошо ополоскалась… да лучше б с мамой и татой было утонуть… Куда сейчас идти? До Польши одной мне не добраться… хотя там, говорят, дома для порочных девиц есть…
Он долго молчал, отдуваясь. Ничего хорошего на ум не приходило. Хотя…
– Как звать тебя?
– Сарра!
– Это не пойдет. Будешь… Душица! Да, у сербов есть, кажется, такое имя. А ежели и нет, так сестрица моя не знает. Да!
Он присел к свече, где сума с некоторыми бумагами лежала. Сестрица одна недавно замуж вышла, теперь под фамилией Дараган. Не бедная при таких-то братьях. Служанки нужны. Если, конечно, эта утопленница добредет до Козельца и не укатают ее вновь по дороге…
– Читать, Душица, умеешь?
– Нет, пан ласковый…
– Это хорошо.
Он написал сестрице Вере записку, чтоб взяла беглую сербку в служанки. Неплохо говорит по-русски, раньше с отцом по купеческим делам и в Московии живала, да всех родных побили-пограбили. От страха немного чумная, так ты, мол, приучи к дому. Из благодарности будет хорошо служить.
– Прозяб я что-то, – найдя выход из положения, уже охотно посмеялся. Выпив вина, и новоявленную Душицу угостил. Ведь пивала в шинке-то?..
– Пивала, – ответила на его немой вопрос. – Но только всегда маленечко.
– Ну и мы маленечко, – привлек ее к себе уже по-мужски.
И она по-женски же к нему прильнула. Прямо наваждение, а не сон предутренний.
Полотно палатки со стороны Сейма уже начало розоветь. Он решительно выпихнул ее из кровати.
– Оденься пока во что есть, а там… – протянул денег. – Подсушись на солнышке, зайди к своим… ну, евреям вашим… пусть постригут поприличнее, платьишко купят, и беги в Козелец. Найдешь Веру Дараган и отдашь мою записку. Не потеряй смотри.
С прекрасным настроением прихлопнул ее по мокрому платьишку, и когда босые ноги отшумели по камешкам, вышел следом.
Да, заря над Сеймом загоралась. Храпели с трех сторон шатра как ни в чем не бывало. Вот стража гетманская! Из самой прикормленной сотни!…
А сам был рад, что проспали такое диво. Свои-свои, а ведь тоже, поди, посплетничать не прочь?
Часть четвертая
СЛУГА ТРЕХ ГОСПОД
I
Президент Академии наук укреплял гетманские владения в Малороссии, но в Петербурге-то оставались и Миллер, и Шумахер, и конечно же Ломоносов. Передавали, опять стулья от гнева ломает. Добро, если не о головы немецких профессоров! С него станется.
Да
Как же отблагодарил профессор Ломоносов?.. Как всегда, своеобычно. Оды он Елизавете Петровне дарил, президенту же, имя его, впрочем, не называя, вирши весьма сомнительные. Под названием «Полидор». Там муза Каллиопа, «днепровская нимфа» Левкия и «тамошний пастух» Дафнис рассуждают о характере По-лидера. Таким вот образом:
Вчерась меня кругом обстали Пастушки с наших красных гор И с жадностью понуждали: «Каков, скажи нам, Полидор?» Я дал ответ: «Он превышает Собой всех здешних пастухов».Подлинный смысл этой пасторали как-то не приходил на ум гетману, да и президент Академии не слишком-то рассуждал о каком-то Полидора, но в светских кругах был повод для веселого шепота:
– Полидор? Пастух?..
– Он же превышает всех здешних пастухов!
– Как не превышать, дорогая, когда сам не так уж и давно был лемешевским пастухом…
– Но другие-то пастухи, выходит, и того хужей?
– Э! Их предки московские да и петербургские улицы сколько веков полами кафтанов мели, а нынешний Полидор…
– Да, да, и десяти-то лет не прошло!
– Так в «случай», как и его старший брат, попал…
– Ш-ш… Идут оба… Поклоны низкие, ниже некуда:
– Граф Алексей Григорьевич?..
– Ваше сиятельство, Кирилл Григорьевич!…
Как не склониться, когда из других дверей к ним совсем запросто, почти по-домашнему, подошла и Государыня. Ручку целуют, а она поощрительно:
– Ах, шалуны! Кирилл-то Григорьевич особливо… Можно насторожиться, но можно и вопросить:
– В чем же шалость, ваше величество?