Последний еврей
Шрифт:
– Я без тебя тоже буду очень скучать. Давай купим утюг и ты немного успокоишься.
Они поворачивают и идут обратно, в магазин.
– Знаешь, – говорит сквозь слезы Нина, – я подумала, если бы мне пришлось писать предсмертную записку, я бы написала: «В моей смерти прошу винить», поставила бы двоеточие и привела бы длинный-предлинный список имен и фамилий. Написала бы туда Борьку, Сурена, тебя, твоего еврея, твою Германию и еще много кого…
– Это депрессия.
– Нету у меня никакой депрессии.
– И что?
– Меня направили делать томограмму головного мозга. Господи, как я боялась! Я так боялась! Ты себе не представляешь!
– Ну? И что показала томограмма?
– Представляешь, оказалось, что у меня есть мозг!
– О, господи!
– Да, результаты превзошли все мои ожидания.
За столиком в кафе Борис и Анна.
– Вот. – Она достает из папки лист и подает его Борису вместе с ручкой. Борис берет и ручку и бумагу, но откладывает их в сторону:
– Помнишь, я боялся, что ребеночек будет не фонтан, какой-нибудь неправильный ребеночек. Что что-то может перепутаться на уровне каких-нибудь жалких молекулок или звеньев в цепи ДНК. И тогда все последующие биологические и химические процессы будут нарушены.
– Ты всегда чего-нибудь боялся.
– Помнишь, когда ты была уже на девятом месяце, меня затащили в кабинет УЗИ силой и заставили смотреть в монитор. Доктор сказала: «Посмотрите на яички вашего мальчика». Помнишь?
– Помню, – со вздохом отвечает Анна.
– Там действительно ничего не было видно, кроме яичек. Ночью я не мог заснуть. Я ворочался и представлял, что вот родятся яички. Одни только яички и все. Как мы их назовем? Как сложится их дальнейшая судьба?
– И вот эти яички отправляются в Германию, – Анна нетерпелива. – Ты подпишешь?
– Надеюсь, там ему будет лучше, – Борис берет в руки лист и расписывается.
– Я тоже на это очень надеюсь, – тут же смягчается Анна. – Спасибо тебе. Может, тебя покормить?
– Спасибо, у меня язва обострилась. Сижу на диете. Овсянку у вас, наверное, не подают.
– Увы.
– Знаешь, я в детстве любил есть у соседей, – ударяется в воспоминания биолог. – Мне казалось, там вкуснее, чем дома. Мама готовила манную кашу, потом так, чтобы я не видел, относила ее соседям, а соседи звали меня обедать. Потом я возвращался домой и рассказывал маме, какой замечательной кашей кормили меня соседи.
– У нас в меню есть блюдо, называется «Мясо по-соседски».
– Видишь, значит, я не одинок, – радостно замечает Борис.
– Ох, не одинок. У соседей все лучше: и еда, и… жены, – язвит Анна.
– Ты же сама отправила меня к… «соседям», – пытается защититься Борис.
– Что, насильно? Может, ты сопротивлялся? Ой, ладно, не будем. Извини.
– Ладно,
– Все, что ни делается, – к лучшему.
– Ты права.
– Так как насчет «Мяса по-соседски»?
– Нет, спасибо, я пойду. В субботу хочу взять Мишку, повезти его в зоопарк.
– Хорошо. Пока.
– Пока, – Борис рассеянно встает из-за стола и уходит.
Илья с цветами встречает Анну в аэропорту. Звучит объявление о прибытии рейса из Москвы. Илья напряженно всматривается в толпу, просачивающуюся сквозь турникет. Наконец выходит Анна. Илья направляется к ней. Они целуются.
– Тебя не было очень долго, – Илья сияет от счастья.
– Два дня, – уточняет Анна.
– Нет, значительно дольше.
Они направляются к выходу.
– Знаешь, моряки, если долго находятся в плавании, теряют «чувство километра», – говорит Анна.
– У моряков нет километров. У них мили и футы, – поправляет ее Илья.
– Фу, ты! Для кого эти цветы?
– Ой, извини. Для тебя.
– Спасибо. Я почему-то так и подумала. Нас можно поздравить. Документы в посольстве приняли. Теперь остается только ждать.
– Сколько?
– Говорят, год-полтора.
– За это время можно и передумать, – опасливо предполагает Илья.
– Исключено! – любимое слово Анны.
Анна выходит из ванной, обмотанная широким полотенцем, и проходит на кухню. Илья курит, высунувшись в окно. Она подкрадывается к нему и обнимает.
– Ты не могла бы всегда ходить босиком, тогда я мог бы с тобой целоваться стоя, – произносит Илья в паузе между поцелуями.
– Фиктивный-фиктивный, а целуется, как настоящий. Тебе мешают мои каблуки? Ну, ты бы мог целовать меня, – Анна задумывается, – в плечо. Ты дотянулся бы до плеча? Ну, хотя бы до коленной чашечки?
– Ты очень невысокого обо мне мнения. Я дотянусь до всех твоих чашечек и блюдечек.
В спальне полумрак. Обессиленные они лежат в постели и молчат.
– Интересно, когда это пройдет? – спрашивает Анна.
– Что?
– Это удовольствие от твоих прикосновений. Когда ты дотрагиваешься до моих ногтей, зубов, локтей… – смеется Анна. – Потрясающее удовольствие… Это же не может длиться долго?
– На смену вульгарной эрекции придут уважение и взаимопонимание, – с интонацией лектора общества «Знание» произносит Илья.
– Нет. Не хочу, – понарошку плача, говорит Анна.
– А потом, – зловеще шепчет Илья, – совершенно незаметно, среди уважения и взаимопонимания, начинают удлиняться клыки, вырастать когти, а глаза отливать красным, – Илья дико орет, и тут же, от неожиданности, кричит Анна.