Последний день

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович

Такое приказание удивило девушку: Михайла Семеныч ничего не пил. Да и какой-то странный стал дядя, вдруг изменился: сгорбился, осунулся, притих. В зале перваго класса

за таким же столиком пили водку какие-то купцы, и больше никого ке было. Михайла Семеныч выпил залпом несколько рюмок водки, стараясь не смотреть на Любеньку, которая сильно была смущена. Официант с салфеткой под мышкой стоял в двух шагах и смотрел выжидающим приказания взглядом. Михайла Семеныч сделал ему знак рукой.

– - Что прикажете, Михайла Семеныч?

– - Вот что, дружок...-- заговорил антрепренер, ощупывая свою голову.-- Если человек, положим, умирает, то ведь он должен, по крайней мере, умереть с честью. Как ты думаешь, дружок?

– - Не нашего ума дело, Михаила Семеныч... Но прикажете ли закусить?..

– - Нам ничего но нужно...-- ответила за дядю Любонька.-- Дядя, поедем домой. Пора...

– - Нет, одну минуточку... Мне с тобой нужно поговорить,

Любонька, Да... Домой успеем. Дело вот в чем, голубчик: я разорен окончательно... Да. Чередов стоил мне тысячу рублей дефицита, хотя я и наказал публику на шесть тысяч. Да... Теперь всему конец, Любенька.. Стыдно мне перед дедушкой нашим, но ничего не поделаешь.

Михаила Семеныч вдруг заплакал, закрыв лицо руками.

– - Дядя, перестань... нехорошо...-- лепетала Любонька, наклоняясь к плакавшему старику.-- Может-быть, все поправится...

– - Нет, нет: я умер, Любенька... Конечно, я не обвиняю Чоредова, но наша труппа не годится для нынешней публики. Это смертный приговор... жаль отца...

Хромпик-Закатальский был прав. Старик Мухояров умер. Сам Михаила Семеныч поступил куда-то чуть не статистом.

Так кончила свое многолетнее существование в Заболотье последняя семейная труппа.

1887.