Последний день лета
Шрифт:
Степан давно уже подсознательно фильтровал все эти страсти – так люди, живущие у железнодорожных путей, через какое-то время перестают слышать звук проносящихся поездов. Но дело было не только в привычности фона: черное облако не давало Новенькому сосредоточиться на чем-то, кроме самого облака. После того, что случилось с его родителями, разум Степана сжался до крохотной, почти неразличимой точки – в нее помещались только он сам и слепая Баба Галя. Ах да – и Машка. Кошка его мамы.
Вокруг их дома не было забора; сам дом, почерневший и покосившийся,
Степа открыл скрипящую дверь, сощурился на темноту внутри, зашел в дом и не глядя бросил пакет с тетрадями и учебниками на пол – рюкзака, а тем более моднейшего «дипломата», у него не было. Машка приветственно мяукнула, подошла и выгнула спинку, потеревшись о его колени. Степа погладил ее впалый белый бок.
– Степа, это ты? – донесся из тьмы голос Бабы Гали.
Окна были заколочены еще с пожара, пригодной для жилья была единственная комната – в ней они ели, спали и готовили на крохотной электрической плите нехитрую еду.
– Я, бабуль.
– Почему ты так поздно?
Было совсем не поздно, и Степа из школы пришел прямиком домой, – но время любило подшутить над Бабой Галей. Оно то скакало галопом, то останавливалось на несколько недель, а то и поворачивало вспять. Степа всё это знал. Знал он и то, что Бабе Гале нужно что-то ответить – иначе она расстроится и надолго замолчит, блестя слезами в невидящих глазах.
– Да мы, ба, с ребятами в футбол играли, – сказал он, зажигая настольную лампу. – Я от них прямиком домой!
– Так ты же голодный теперь, Степочка!
Новенькому совершенно не хотелось есть – при этом он не помнил, что и когда ел в последний раз. Он подошел к плите, заглянул в кастрюлю со вчерашней гречкой и вздохнул – ее осталось несколько ложек. Преувеличенно бодрым тоном Степа отрапортовал:
– Да нет, бабуль, я в школе пообедал! И еще меня друзья бутербродами с сыром угостили! Давай я тебе гречку погрею? Ты голодная?
– Нет, я… Я не помню, Степочка, – тихо сказала бабушка.
– Значит, голодная! – заключил Новенький. – Пять минут – и всё готово!
– Покорми Машку. Я сегодня не очень хорошо себя чувствую.
Степа тихо вздохнул. Он прекрасно понимал, что на самом деле означают слова Бабы Гали, – она ослабела настолько, что не могла встать с кровати. В последнее время это случалось с ней всё чаще, и что делать, он не знал – когда речь заходила о докторе, бабушка только вяло отмахивалась.
– Степочка, можно тебя кое о чем попросить?
Он возился с непослушной конфоркой, пытаясь настроить температуру так, чтобы не спалить последнюю кашу. Нужно было найти еще какие-нибудь домашние дела, чтобы не думать о…
– Степа?
– Ой, да, ба, конечно! Проси о чем хочешь!
– Когда я умру, присмотришь за Машкой? Она тоже старенькая уже. Не задержится после меня надолго.
Бабушка несколько раз быстро моргнула, стараясь не заплакать. Степа
– Бабуль, не говори глупости! Вот, смотри, уже и каша голова! Давай-ка садись, сейчас я тебе тарелку дам.
– Степочка, а где Танюша? Она тоже припозднилась? Надо ей каши оставить!
Невидимая рука сомкнулась у Новенького на горле.
– Она… Да, она… Припозднилась.
Он больше не мог этого выносить. Только не сегодня. Только не сейчас. Он всё понимал, он старался быть сильным, но больше не мог.
– Ты ее впустишь? Вечно ключи забывает, дуреха!
– Впущу, ба.
Он готов был в голос заорать, перекрывая вопли Бычихи, раздающиеся над 5-й линией. Вместо этого Степа передал бабушке треснутую тарелку с последней оставшейся у них чуть теплой гречневой кашей.
– Держи.
– А масло у нас осталось? Таня любит, чтобы масла побольше.
Масла у них не было настолько давно, что Степан успел забыть, какое оно на вкус.
– Масла нет, ба, но ты не переживай, я до магазина сгоняю и принесу. Не волнуйся!
У них не было денег на масло. У них не было холодильника, чтобы хранить там масло. У них не было денег ни на что, кроме гречки, картошки и хлеба.
Баба Галя всхлипнула.
– Ты такой хороший мальчик, Степочка. Таня не зря тобой гордится!
Таней звали его мертвую маму.
5
Пух зашел в пропахший сигаретами и ссакой лифт, аккуратно нажал на проженную чьей-то зажигалкой пластмассовую кнопку с цифрой 4 и в нетерпении затопал ногой – скрипучий зловонный лифт его раздражал, но идти на четвертый этаж пешком дураков не было. Под «семейными делами», которыми он отмазался от Крюгера, скрывались ежедневные уроки игры на пианино – Пух их ненавидел, но родители были тверды в своем убеждении: по-настоящему культурный человек неотделим от умения музицировать на фортепиано. С этим следовало быть предельно осторожным: если бы Крюгер прознал о его ежедневной повинности, то непременно страшно бы засмеялся и сказал, что пианино – это забава для баб и лохов. Аркаша, по правде говоря, и сам склонялся к этому мнению – просто не знал, как деликатно донести эту мысль до родителей. И боялся представить, что с ним будет, если он эту мысль до них донесет.
В довершение ко всему, у Пуха абсолютно не было слуха и, как следствие, музыкального таланта: после трех лет мучений он едва мог с горем пополам сыграть вступление из «Лебединого озера» Чайковского – как говорила мама Аркаши, одного из самых простых в исполнении классических произведений. «Ага, блин, простых», – злобно думал Пух.
Дома пахло как надо: его любимыми вареными сосисками с пюре и зеленым горошком. На подсознательном уровне Пух понимал, что мама догадывается о его отношении к урокам фортепиано – и по мере сил старается подсластить эту, так сказать, пилюлю.