Последний бой
Шрифт:
Да, не все было просто. Для того чтобы сварить обед в литровой консервной банке и накормить пять душ, требовалось время. Да и картошки нужно было подкопать. Володька отрядил на это дело Севку. Тот охотно согласился, но я возразил: нельзя, чтобы мужчина расхаживал среди белого дня по картофельному полю. Пришлось идти Кате. Она же и за водой ходила на Днепр несколько раз.
— Где-то надо добывать посуду,— сказал Володька.
— А почему же ты раньше не подумал? — кивнула на него Катя.— Никифоров подумал...
—
— А тебе, пехота, надо еще сделать запас дров.
— Ничего, успеем,— ответил Семен.
Поев картошки с курятиной, он завалился спать. Его примеру последовали и Володька с Севкой. Мы бодрствовали вдвоем с Катей.
— Трудно мне с ними. Вечно торгуются, кому дрова собирать, лапник колючий ломать...
— У вас кто старший?
— Какой там старший! Все главные...
В обед по моей инициативе устроили совещание и единогласно избрали меня старшим. Прежде чем дать согласие, я поставил условие, что, как командир, буду требовать беспрекословного подчинения и твердой армейской дисциплины.
— Дисциплина так дисциплина,— буркнул Сенька. Порядок, какой я намерен был установить, ему явно не нравился.
— Подъем вместе с солнцем,— объявил я.
— А зачем тут нам такая казарма? — спросил он.
— Затем, чтобы приучить себя к армейскому порядку.
Вся команда промолчала. Я хорошо знал, что безделье утомительней любой самой тяжелой работы.
Катя наносила воды и устроила постирушку. Даже мои старые бинты прополоскала и высушила на солнце.
Вечером стали снаряжать меня в поход на свидание с теткой Солохой.
19
Еще с утра Володька хотел побрить мне бороду и щеки. Поначалу я согласился, но потом, вспомнив, что иду в деревню в качестве мастерового, бродячего сапожника, от бритья уклонился. Пиджак мой Катя забраковала, считая, что он длинный, широкий, и не по сезону... Стеганые брюки тоже.
— Лоснятся от засохшей крови,— сказала она и предложила Володьке отдать мне свои старые хлопчатобумажные брюки и кирзовые сапоги. Сенька передал мне свою телогрейку и фуражку стального цвета с твердым околышем, в какой, наверно, модничали охотнорядские приказчики.
Принарядился я в соответствии с разработанной мною легендой: что инвалид финской войны, житель Калуги, гостил у родственников и теперь ищу работу. Калугу я хорошо знал и человека такого имел на примете. К Днепру спускаться не стал, а двинулся прямо через поле в направлении Карыбщины, которая хорошо была видна из нашего лагеря.
Шел не без волнения. В сотый раз обдумывал свое положение и всякие могущие возникнуть неожиданности: как встречусь, например, с незнакомым лицом, а может, и со старостой, агентом вражеским? Раза два или три останавливался, всматривался в густые ветлы-раскоряки, где ютилась крайняя хата, присаживался, размышлял.
Одежда моя не слишком
Над рекой нависли плотные сумерки. Надо было попасть в село до восхода луны.
К дому тетки Солохи я подошел не с улицы и не сразу. Постоял за огородным плетнем, понаблюдал, как кто-то выходил из хаты, гремел бадейкой, выплескивая помои.
Низенькую хату под темной крышей нельзя было перепутать. Она ютилась на отшибе села, затененная старой ветлой и вишнями под окнами.
Дверь в избу была распахнута настежь. Из сеней я попал прямо в кухню, где при свете лампадки, тускло горевшей у иконы, за столом сидели две молодые рослые женщины и шумно хлебали из одной миски. Третья, пожилая, в просторной серой кофте, в красной юбке, стояла у шестка русской печи. Услышав мои шаги, повернулась темным лицом к порогу, в упор уставилась неморгающими глазами, напряженно сдвинув белесые брови над прямым строгим носом. Шагнув через порог, я едва не столкнулся с нею, спросил быстро:
— Вы тетка Солоха?
— Ну, я. А вы кто будете?
— Портной, работы ищу. Перешить что...
Ну надо же! Твердил всю дорогу, что я сапожник, а назвался портным.
— Портняжка? — Тетка Солоха прищурила один глаз и отогнала ладонью муху, гудевшую возле морщинистой щеки.
— Меня прислал Митька Сыроквашенский.
— Митька... А где ты его ветрел?
— На поле, с коровами.
— Добре. Выйдем.
Она пропустила меня вперед и прикрыла за собой дверь. В сенцах тихо спросила:
— Сколько вас народу?
— Пятеро.
— Чего хотите?
— Перейти Днепр, к партизанам.
— Вчера одни переправились тожать... может, и ваши, не знаю... Я их отговаривала. Не послухали.
— Нам бы хотелось связаться с кем-то, чтобы знать, куда идти.
— Об этом ничего сказать не могу. Приходи завтра в это же время. Только сначала посмотри: ежели у моих сеней будет стоять высокий белый шест — входить нельзя... А зараз подожди трошки.
Она ушла в хату. Через минуту вернулась и сунула мне в руки полкаравая пахучего ржаного хлеба.
— Больше нэма. Коли придешь, еще дам. Будь осторожен, чтобы никто не видел. А пока ступай.
Тетка Солоха легонько тронула за плечо, подвела к порожку и закрыла за мной дверь.
Вернулся я к своим, когда уже выплыла луна и повисла над Днепром. В Таракановке изредка вспыхивали зеленые ракеты, пощелкивали автоматные очереди. Товарищи мои были взбудоражены ожиданием, но после моего скудного рассказа о встрече с теткой Солохой пали в уныние.
— Раз от переправы отказалась, значит, ничего она не сделает, эта Солоха,— усомнился Семен.