Последний аргиш
Шрифт:
Несется весенняя вода Тунгуски. Кружит дома и кряжи, снесенные в залитых водой станках, вырванные с ушедших под воду каменистых берегов. Вода гудит, бурлит и врезается в мягкий песчаный крутой берег Туруханска.
Высок крутой угор Туруханска! Вода не может затопить его. Даже в это небывалое половодье она шумит далеко внизу. Волны хлещут о берег, далекий гул раздается где-то под землей.
На него сначала не обращали внимания, и только еле заметная трещина, появившаяся ночью в десяти метрах от берега на чьем-то огороде, насторожила. За день трещина стала шире,
Люди торопились, разбирая дома на берегу, а Тунгуска, врезавшаяся в мягкий грунт высокого яра, откусывала груды обжитого берега, рушила их и разносила по песчинкам в своем стремительном течении весеннего паводка.
Над разбушевавшейся стихией сохраняли власть вертолеты. Тупоносые, они взмывали над аэродромом и уходили к затопленным станкам.
Мы ждали возвращения вертолета с юга, «сверху». На нем должен был вернуться Дагай. Здесь никто лучше его не знал тайги, никто не мог так безошибочно с высоты узнать места, затопленные водой. Где-то там, на не успевшей растаять льдине, двое охотников ждали помощи.
Мы вышли навстречу вертолету. Легко спрыгнул на землю рослый моложавый мужчина с редкой посеребренной бородой, узким лицом, большим, с горбинкой носом и узкими щелками черных, по-монгольски раскосых глаз. Он помог выйти спасенным охотникам и направился к нам. В этот первый сезон наших полевых работ он должен был быть переводчиком и проводником.
Меня всегда волнует встреча с людьми, языка которых я не знаю, чьи привычки и обычаи мне неизвестны. Однако проходит совсем мало времени, и я вновь убеждаюсь, что где бы я ни был, за триста или тысяча триста километров от районного центра, я всюду встречаю людей удивительной судьбы, больших чувств и сердечной доброты. Я всегда буду благодарен людям, которых уже встретил и которых еще встречу!
Наши поездки длятся четыре, пять месяцев, полгода. За четыре года мы почти всех кетов узнали по имени. Мы многое поняли, и это дает право утверждать, что нам, «верховским», не все известно о своей земле и населяющих ее людях.
Из всех встреч на Туруханском Севере на всю жизнь, наверное, запомнится встреча с Дагаем. Мы часто говорили с ним. За сорок лет многое случилось в его жизни. Когда меня расспрашивают о Туруханском районе, я мысленно возвращаюсь к рассказам Дагая.
У него счастливая особенность с уважением и охотой умело объяснить увиденный нами предмет, растолковать непонятный еще обычай или чуть приметный лесной ориентир.
Чем чаще и дольше мы говорили, тем неожиданней для нас была настороженность, уклончивость Дагая в разговорах о шаманах. По какой-то причине он не говорил о том, чего не мог не знать.
Есть у этнографов чудесное правило — не хочет о чем-то говорить человек, не теряй в нем друга, не лезь в душу с «опросной анкетой». Мы не лезли. Стариков было много — они тоже могли рассказать о сложной, чуть-чуть таинственной и дремучей стороне прошлой жизни кетов. Они могли нам рассказать… А могли и не рассказать…
Во всяком случае, я бы не нарушил наше правило,
Это случилось через несколько недель после того, как мы прибыли на угодья кетекого колхоза, в котором работал Дагай. На высоком берегу небольшой реки в брезентовой палатке Дагая кроме нас был еще один гость — председатель колхоза Прокоп Гавриленко, кряжистый, как говорят кондовый, мужик, потомок давным-давно переселившихся сюда казаков.
Было очень жарко, и Дагаю приходилось каждые два часа смотреть сети. Иначе рыба, попавшая в них, могла заснуть.
Хозяин в очередной раз ушел на реку. Гавриленко за палаткой колол дрова, мы же настраивали магнитофон.
— Посмотрите на Дагая, — позвал Гавриленко, и я выглянул наружу.
На толстой березе у края противоположного берега сидел небольшой медведь. Дагай, зажав топор в руке, лез по веткам к зверю. Я схватил ружье и подбежал к Гавриленко. Он только усмехнулся:
— Дагай — бывалый человек. Справится.
Вскоре подъехал Дагай. Гавриленко подал руку, помогая ему подняться на берег, и громко сказал:
— Опять тебе твой сенебат-шаман помог…
Резко выдернув руку, зло сжав губы, Дагай надвинулся на председателя.
— Дружбу порвать хочешь, шаманов поминаешь. Уходи.
Гавриленко растерялся. Случилось что-то неладное, и я вмешался:
— Не обижайтесь, Дагай, он просто так…
— Что ты, парень, знаешь? Он-то знает. Не просто говорит, он знает и говорит. Меня говорить заставляет. Мне вспоминать надо, нехорошее вспоминать.
Дагай бросил мокрую одежду на шест у костра и переоделся.
Гавриленко угрюмо поправлял чайник на огне. Я внимательно следил за лицом Дагая. Злость пропала. Еле заметно легла тень грусти. Он задумался, медленно расчесал мокрые волосы и совершенно спокойно произнес:
— Прокоп все знает, может идти. Его люди ждут. А хочет сидеть, пусть сидит, его дело. Я вам, Верховским, расскажу.
И Дагай заговорил о своем народе, о самом себе…
РАССКАЗ ДАГАЯ
Мать осторожно положила березовые поленья на угли, сунула меж ними бересту и, низко наклонившись, стала дуть. Береста скорчилась, почернела и вспыхнула. Скоро огонь охватил дрова, и чум наполнился густым черным едким дымом. Костер начал разгораться. Дым медленно полез вверх, в отверстие между шестами.
Я отер слезившиеся глаза и вновь принялся вытачивать палочки для рожней[1].
Солнце вставало на утренней стороне и ярко отражалось в мелких зернах снега в тайге, на озере и здесь, на стойбище.