Последний алхимик

Мэрфи Уоррен

На этот раз он нажал сильней. Он дергал ее во всех направлениях. В руках у него оказались какие-то серые хлопья, затем — пленка, которая обуглилась и распространяла горьковатый запах жженых тормозов. От трения камера оплавилась, а пленка сгорела. Он протянул ее продюсеру.

— С этой крышкой может справиться даже идиот, — сердито бросил продюсер.

— Идиот, да не тот.

Римо был сама любезность. Надо будет освоить эти штуки. Он прыгнул на крышу фургона. Вокруг собралось человек двадцать.

— Послушайте, — обратился он к толпе. — Я прошу вас оказать мне услугу. Не говорите никому о том, что здесь произошло. У меня есть

на то свои причины. Если к вам начнут приставать репортеры — включая и тех, что здесь, — скажите, что девочка не падала в воду, а просто споткнулась на берегу, и мать тут же ее подняла.

— Вы не хотите никакого вознаграждения? — раздался голос из толпы.

— Я хочу, чтобы вы говорили, что ничего не было. Скажите, что телевизионщики нанюхались кокаина — придумайте что-нибудь.

— Да что угодно! — воскликнула мать. Люди обступили ее и стали тыкать пальцами в репортеров.

— Я видела, как они нюхали, — заявила одна женщина. — А вы — нет?

— И я видел, — подхватил другой голос.

От толпы потихоньку отделился какой-то человек. Это был инспектор отдела зерновых культур Министерства сельского хозяйства. Свои отчеты он сдавал в вычислительный центр конторы недалеко от мичиганского города Калкаски. Около двадцати лет назад он получил особое задание. Правительство, обеспокоенное ценами, поручало ему докладывать обо всем необычном. Эта директива носила самый общий характер, и он не был вполне уверен, что именно от него требуется, его только просили сохранять конфиденциальность. Он знал, что по меньшей мере двое других инспекторов калкаскинского филиала получили аналогичное задание — они вслух удивлялись его странности. Он же никому и ничего не сказал, потому что его просили не говорить. Вскоре те двое уже рассуждали о том, как быстро оказалась предана забвению эта загадочная программа. Вот так и все правительства — не ведают, что творят.

Но для него задание оставалось в силе, и он понимал, что произошел отсев. Позже он стал докладывать по специальному телефону. В основном их интересовала преступность. Он никогда не знал, была ли какая-нибудь польза от его докладов, но пару раз прокуратуре удавалось прижать по его наводке людей, которые сами не подозревали, кто их заложил. Однажды предводитель банды мошенников, прославившийся тем, что безжалостно устранял свидетелей, был найден раздавленным, как виноградина, в своем номере, куда можно было проникнуть только из коридора двадцать первого этажа. Никто не мог понять, как удалось загнать туда аппарат, который причинил такие разрушения. Однако вслед за главарем исчезла и вся банда рэкетиров, паразитировавших на хлебных дельцах.

Когда появились компьютеры, ему дали специальный код, воспользоваться которым мог только он один. И он продолжал закачивать свою информацию. Во всей этой истории две вещи оставались для него загадкой. Во-первых, от него требовали информации обо всем странном и удивительном, независимо от того, имели ли эти необычные события отношение к сельскому хозяйству или нет. А во-вторых, он никогда не получал никакого ответа на свои сообщения — только подтверждение о приеме. Каждый месяц ему домой приходил чек из министерства, своего рода премия — так, ничего особенного, но он знал, что он единственный, кто ее получает.

Сейчас, выехав за город и проезжая мимо полей, на которых уже буйно расцветала весна, он задумался об этой своей работе. Интересно, думал он, может быть, и не стоит докладывать

о том, что случилось на пруду? В этом происшествии не было ничего противозаконного, разве только нападение на телевизионщиков, но с этим легко может справиться местная полиция, если, конечно; она сумеет найти свидетеля.

То, что сделал этот человек, было, конечно, удивительно. Вот только заинтересует ли это его боссов? Так и не придя к какому-то заключению, он сел за компьютер. Сообщение должно быть кратким. Может, и вообще не следует об этом докладывать.

“Видел, как человек бежит по воде. Пятьдесят ярдов. Спас тонущего ребенка, потом попросил свидетелей сказать, что никто ничего не видел. Разбил телекамеру. Похоже, обладает невероятной физической силой. Мне показалось, это может представлять интерес. Если я ошибся, прошу извинить. На меня случившееся произвело большое впечатление”.

Он дал отбой.

И тогда, впервые за двадцать лет, на экране возник вопрос, а не просто подтверждение приема.

“Бежал по воде? Расстояние?”

Пальцы у инспектора Министерства сельского хозяйства вдруг перестали слушаться. Он стал нажимать клавиши, несколько раз ошибся и набрал текст заново.

“Пятьдесят ярдов”.

“Опишите его”.

“Худощав. Темноволос. Высокие скулы. Был одет в легкую куртку, на ногах — мокасины. Ему как будто было не холодно”.

“Запястья широкие?”

“Да”.

“Телеоператор его заснял?”

“Да”.

“Где пленка? У кого она? Передача запланирована на сегодня? Отвечайте, если знаете. Ничего не пытайтесь выяснить”.

“Пленка сгорела. Он напал на телебригаду”.

“Они мертвы? Есть свидетели?”

“Нет, все живы. Он взобрался на крышу фургона и попросил всех все отрицать. Люди охотно согласились, потому что он спас тонущую девочку. Кажется, никто не возражал против того, чтобы телевизионщиков слегка побили”.

“Побили? Поясните”.

“Оператор затеял драку”.

“Вы сказали, никто не пострадал?”

“Так точно”.

“А пленка уничтожена?”

“Так точно”.

На экране появилась надпись:

“Конец связи”, и инспектор отдела зерновых так и не узнал, с кем он разговаривал через компьютер. Он даже не знал, на каком континенте находился его собеседник.

А его собеседник, Харолд В.Смит, глянул в зеркальное окно санатория Фолкрофт на залив Лонг-Айленд и односложно выругался. Это слово имело отношение к биологическим остаткам работы человеческого организма и начиналось на букву “г”. Оно выражало досаду, вызванную выкрутасами Римо. Итак, Римо уже позирует перед телекамерами. Стоит ли его использовать и дальше? К сожалению, без этого, кажется, не обойтись.

* * *

Чиун, Мастер Синанджу, слава Синанджу, наставник молодого человека по имени Римо, который был родом не из Синанджу, готовился внести в летопись Синанджу голый факт, что Римо является белым, причем, по всей видимости, без малейшей примеси желтой крови. Он сидел в номере отеля, разложив перед собой свиток.

Комнату заливал нездоровый серый свет, он струился из окна, за которым был мичиганский город Диборн. Комната была заставлена громоздкой американской мебелью, массивные парчовые подушки покоились на нескладных деревянных чудищах, изображавших диваны и кресла. Чиун сидел на своей циновке — островке достоинства среди атрибутов новой цивилизации. Телевизор — единственный заслуживающий уважения предмет в этом отстойнике культуры — был выключен.